Зверь в моем замке - Элейн Торн

Лианна отошла чуть в сторону. Ей хотелось побыть одной. Она нашла место на краю поляны, где старый дуб склонял свои ветви почти до земли, и села, прислонившись спиной к стволу. Отсюда было видно и водопад, и озеро, и далёкий просвет в деревьях, за которым угадывались холмы. Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Холодный воздух, пахнущий водой и прелой листвой, наполнил лёгкие. Ей было спокойно. Впервые за долгое время.

Охота завершилась ближе к сумеркам, и завершилась славно. Оленя-шестилетку с ветвистыми рогами загнали к восточному оврагу, где Седрик лично поразил его из арбалета — выстрел вошёл точно в сердце, и зверь рухнул, не мучаясь. Граф Эдмунд, сияя, хлопал будущего зятя по плечу и кричал, что такой удачной охоты не было уже лет пять. Кабана взяли на западе, у болота, где тот увяз в трясине и был добит рогатиной — честь эта досталась лорду Альрику, который, несмотря на свой почтенный возраст, держался в седле как юноша. Соколиная охота тоже принесла плоды: леди Маргарет, к собственному удивлению, подстрелила трёх жирных куропаток, и теперь они, связанные за лапки, свисали с седла её кобылы. Даже дамы, гулявшие к водопадам, вернулись с добычей — правда, не с дичью, а с корзинами поздних лесных ягод, собранных на поляне.

Кавалькада возвращалась в Торнхилл в сгущающихся сумерках. Уставшие, но довольные охотники перебрасывались шутками; собаки, набегавшиеся за день, плелись позади, высунув языки; лошади фыркали и прядали ушами. Лианна ехала рядом с дамами и чувствовала, как усталость приятной тяжестью разливается по телу. От неё пахло костром, лошадью и осенним ветром — запахами, которые она, как ни странно, любила.

В замке гостей уже ждали. Слуги приняли лошадей, поднесли горячие полотенца и кубки с подогретым вином. Лианна поднялась в свои гостевые покои, где Эльза уже приготовила ванну. Медная лохань стояла у камина, от воды поднимался пар, пахнущий лавандой и розмарином. Лианна скинула пропахшую дымом одежду и погрузилась в горячую воду. Тепло обволокло её, проникая в каждую уставшую мышцу, и она закрыла глаза, позволяя себе несколько минут полного, бездумного блаженства.

После ванны она надела платье цвета нежной зелени — того оттенка, какой бывает у первых листьев весной, когда они только-только проклёвываются из почек, ещё полупрозрачные, пронизанные солнцем. Ткань — мягкий, струящийся шёлк, привезённый когда-то матерью из восточных земель, — ниспадала до самого пола лёгкими волнами и при каждом движении переливалась, как вода в лесном озере. Лиф был простым, без излишней вышивки, с неглубоким вырезом, открывавшим шею и ключицы, а рукава, длинные и свободные, расширялись книзу и были оторочены тонкой серебряной тесьмой. По подолу шла вышивка — серебряные дубовые листья, тот самый родовой узор, который когда-то придумала леди Элинор. Тонкий серебряный пояс с сапфирами подчёркивал талию, а на шее, вместо тяжёлых ожерелий, которые так любила Изольда, лежала простая серебряная цепочка с крошечным сапфиром — тем самым, что достался от матери.

Эльза расчесала ей волосы, оставив их распущенными, и вплела в пряди нитку мелкого жемчуга — скромно, но изящно. Жемчужины мерцали в тёмных волосах, как капли лунного света. Лианна взглянула в зеркало и осталась довольна. На неё смотрела молодая женщина с живыми глазами и лёгким румянцем на щеках.

Вечерний пир был устроен в том же главном зале, но теперь столы были накрыты иначе — без вчерашней помпезной роскоши, но с той особой, почти домашней щедростью, которая приходит после удачной охоты. Центральным блюдом стала та самая подстреленная дичь. Олень, зажаренный кусками на вертелах, покоился на огромном серебряном блюде, окружённый печёными яблоками и грушами, истекающими соком. Его мясо, нежное и ароматное, было приправлено можжевельником, тимьяном и чёрным перцем, и каждый кусок таял на языке, оставляя послевкусие дикого леса. Кабан был подан иначе: его замариновали в красном вине с чесноком и лавровым листом, а затем затушили до такой мягкости, что мясо само отходило от костей. Его подали с соусом из лесных грибов, собранных по случаю в тех же рощах, где шла охота. Куропатки, были запечены в глиняных горшочках с луком и морковью, и когда горшочки открывали, по залу разносился такой аромат, что гости на мгновение замолкали. Кроме дичи, на столе стояли блюда с копчёным лососем, пирогами с голубятиной, сырными тарелками и свежим хлебом. Из напитков подавали тёмный эль, красное вино и горячий сидр с корицей.

Лианна сидела не в дальнем углу, как обычно, а ближе к центру стола — рядом с Элис и неподалёку от сэра Гарета. Тот, заметив её, просиял и тут же подсел поближе, благо застольный этикет после охоты был не таким строгим.

— Вы прекрасно выглядите, леди Лианна, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая искренность, которая подкупала в нём. — Этот цвет вам очень идёт.

— Благодарю, — ответила она, чуть улыбнувшись. — А вы, я смотрю, не пострадали на охоте? Все конечности целы?

— Все до единой, — рассмеялся он. — Хотя кабан пытался откусить мне ногу. Но я вовремя увернулся. Трусость — залог выживания.

— Вы называете это трусостью? Я бы назвала благоразумием.

— Благоразумие — это когда не лезешь на кабана с одним ножом, — возразил он. — А когда удираешь от него с криком — это именно трусость. Но я не стыжусь.

Лианна рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Сэр Гарет смотрел на неё с нескрываемым восхищением.

Когда музыканты заиграли, он, не колеблясь, пригласил её на танец. На этот раз она не сомневалась ни секунды. Они кружились по залу, и их движения были слаженными, словно они танцевали вместе много раз. Сэр Гарет вёл мягко, но уверенно, не позволяя ей сбиться, но и не сжимая её руку слишком сильно. Его ладонь была тёплой и чуть шершавой — ладонь человека, привыкшего держать меч. Лианна ловила себя на том, что улыбается. Искренне.

— Знаете, — сказал он, когда танец закончился и они отошли в сторону, чтобы перевести дух, — я очень рад, что встретил вас. Вы... не похожи на других девушек.

— Чем же? — спросила она, отпивая сидр из кубка.

— Вы слушаете. По-настоящему. Многие дамы только делают вид, что слушают, а сами думают о том, как бы