Зверь в моем замке - Элейн Торн

на мысли: ей хорошо. Не «хорошо, но...», а просто хорошо. Она не думала об Эйнаре. Не вспоминала его лицо. Не терзалась вопросом, с кем он сейчас и помнит ли её. Она просто жила. Танцевала. Ела. Смеялась. И это было... правильно.

«Зачем страдать о том, что уже потеряно?» — спросила она себя и не нашла ответа. Может быть, прав был Кайл, когда говорил, что она не может вечно ждать призрака. Может быть, прав был отец, когда советовал не упускать то, что рядом. Может быть, она и сама устала — устала ждать, устала надеяться, устала просыпаться каждое утро с мыслью «а вдруг сегодня?».

Сегодня. Сегодня был пир. Сегодня была музыка. Сегодня она танцевала с незнакомцами и чувствовала себя живой. И этого было достаточно.

Она подняла кубок, поймала взгляд Элис и улыбнулась.

— За помолвку, — сказала она. — И за новую жизнь.

Глава 15.

Глава 15.

Утро после помолвки выдалось таким, какие бывают только в октябре, когда осень уже не ранняя, но ещё и не поздняя, а та самая — звенящая, прозрачная, с привкусом близкой зимы на языке. Небо, затянутое плотной пеленой облаков, висело так низко, что, казалось, протяни руку — и коснёшься его серой, влажной шерсти. Облака не плыли — они лежали на вершинах холмов, как усталые звери, и время от времени роняли на землю мелкую, почти невидимую морось, от которой кожа становилась влажной, а волосы завивались в тугие кольца.

Воздух был холодным — таким, что первый вдох обжигал ноздри и проникал глубоко в лёгкие, прогоняя остатки сна. Но в этом холоде не было враждебности. Он бодрил, как глоток ключевой воды, как первый снег, выпавший на мёрзлую землю, как обещание того, что мир ещё жив и будет жить. Ветер, лёгкий и порывистый, приносил с собой запахи, от которых кружилась голова: влажная земля, только что проснувшаяся после ночного тумана; прелая листва, устилавшая подножия дубов золотым и багряным ковром; и далёкий, едва уловимый дым костров, которые слуги разожгли на краю леса ещё затемно. Этот дым был не горьким, не едким, а тёплым и уютным — он обещал жаровни, горячее вино и долгие разговоры под шум ветра.

Где-то вдалеке, за холмами, прокричала сойка, и её крик, резкий и одинокий, эхом разнёсся над пустошами. Ему ответила другая — из леса, — и на мгновение их перекличка повисла в воздухе, как вопрос без ответа. А потом снова стало тихо. Только ветер шелестел в кронах дубов, да где-то в лагере переговаривались слуги, и их голоса звучали приглушённо, словно сам воздух, густой от влаги, смягчал все звуки.

Если закрыть глаза, можно было почувствовать всё это разом: холод на щеках, запах дыма и листвы, шершавую кору дерева под пальцами, влажную траву под ногами. И понять: вот она, осень. Настоящая. Та, что приходит не по календарю, а по велению сердца.

Охота была задумана графом Эдмундом как мужское развлечение — но дамам тоже нашлось дело. Для них устроили прогулку к водопадам, что прятались в глубине леса, и пикник на поляне. Самые смелые из женщин — Розалин и ещё две молодые баронессы — предпочли ехать верхом, и теперь гарцевали на лошадях рядом с мужчинами, вызывая одобрительные возгласы и завистливые взгляды тех, кто остался в повозках. Лианна, недолго думая, присоединилась к всадницам: Снежинка, отдохнувшая за ночь, радостно всхрапнула и запросилась в галоп. Изольда, разумеется, осталась в повозке — она считала верховую езду уделом простолюдинок, а себя — слишком знатной дамой, чтобы трястись в седле. Элис умоляла отца отпустить её верхом, но леди Маргарет была непреклонна: «Ты ещё ребёнок. Успеешь наскакаться, когда подрастёшь».

— Я не ребёнок! — возмущалась Элис, сидя в повозке и скрестив руки на груди. — Мне уже пятнадцать!

— Вот именно, — ответила мать. — Ещё слишком мала, чтобы свернуть себе шею.

Кавалькада двинулась через холмы к лесу. Впереди ехали графы — Корвейский и Эдмунд, — за ними Седрик с Розалин, потом гости: бароны, рыцари, лорд Альрик со своей свитой. Послы-северяне тоже были здесь. Слуги с собаками замыкали шествие. Гончие, почуявшие близость леса, рвались с поводков, заливаясь хриплым, азартным лаем.

На опушке леса, у подножия старого дуба, чьи ветви простирались над землёй, как руки древнего великана, раскинулся охотничий лагерь. Два больших шатра из плотного, пропитанного воском сукна высились рядом, и их полотнища, серые, с вышитыми золотыми соколами Торнхиллов, хлопали на ветру, как гигантские крылья неведомых птиц, готовых вот-вот сорваться с места и улететь в холмы.

Внутри гостевого шатра царил полумрак, разбавленный мерцанием жаровен. Их кованые чаши, полные раскалённых углей, стояли по углам, и угли эти дышали алым, как сердца неведомых подземных существ. Походные столы, покрытые белыми льняными скатертями, ломились от закусок, достойных королевского приёма: холодная оленина, нарезанная тонкими, почти прозрачными ломтями; запечённые в тесте перепела, ещё хранившие тепло печи; сырные головы, истекающие маслом; корзины с яблоками и поздними грушами; свежий хлеб с хрустящей коркой; и серебряные кувшины с подогретым пряным вином, от которого поднимался пар, пахнущий корицей, гвоздикой и апельсиновой цедрой. Для тех, кто предпочитал что-то покрепче, слуги выставили бутыли с элем и графины с гномьим самогоном.

Рядом с шатрами, на открытом воздухе, был разведён большой костёр. Его пламя, жадное и яркое, плясало над грудой дубовых поленьев, разбрасывая снопы искр, которые уносились в серое небо и гасли там, как падающие звёзды. Над костром, на массивном железном вертеле, который с трудом поворачивали двое слуг, поджаривалась туша молодого кабанчика. Его кожа уже покрылась золотистой корочкой, и с неё капал жир, шипя на углях. Запах жареного мяса, смешанный с дымом и осенней свежестью, разносился по всей опушке, дразня аппетит даже тех, кто только что позавтракал.

Позади шатров, на длинных привязях, держали собак. Гончие — крупные, поджарые, с лоснящейся шерстью и умными, азартными глазами — рвались с поводков. Они чуяли дичь, и их нетерпение передавалось людям. Псари, крепкие мужчины в кожаных куртках, с трудом удерживали свору, покрикивая на самых ретивых. Чуть поодаль, на специальных насестах, сидели ловчие птицы — соколы и кречеты. Их глаза, холодные и надменные, смотрели на мир с тем же выражением, что и у их хозяев-аристократов. Птицы были в клобучках — маленьких кожаных шапочках, закрывающих им глаза, — и время от времени встряхивали крыльями, звеня бубенцами на лапках. Сокольничий, высокий старик с обветренным лицом, стоял