Дворянин с понедельника. Часть 2 - Андрей Анатольевич Федин

Сабуров приехал просить меня принять сразу двух офицеров. Ещё трое заказчиков уже собирались ждать своей очереди. Несколько часов назад эта новость мне бы показалась почти подарком. Теперь я смотрел на страницу дневника, где заказов было достаточно, а денег всё равно не хватало. Первый урок я получил раньше второго заказа.

Я снова склонился над дневником. Записи постепенно становились скупыми. Раньше Алексей иногда упоминал обед, улицу, знакомого, чью-то удачную фразу. Здесь же между суммами оставалось всё меньше постороннего. Бумага. Расчёт. Срок. Помещение. Долг. Однажды — несколько строк о хорошем заказе, который должен был поправить дела. Через две страницы половина оплаты задержалась. Я перевернул лист. На следующем развороте чернила расплылись у нижнего края. Несколько строк сохранились только сверху. Я разобрал дату, сумму и упоминание бумаги. Остальное вода забрала раньше меня.

Дальше почерк снова читался. Алексей писал, что утром пришлось долго сидеть перед началом работы. Затем шла фраза о слабости. После неё — обычная запись о заказе. Я задержался на строке. Перечитал. Слабость он связывал с жарой и плохим сном. Следующая страница снова состояла из денег. Ещё через несколько дней встретилась дурнота после долгого дня. Сразу следом — замечание, что к утру прошло. Я выписал даты рядом. Две записи. Пока этого было мало даже для подозрения.

Я читал дальше. Несколько страниц прошли без упоминаний самочувствия. Зато положение предприятия ухудшалось вполне последовательно. Бумагу опять пришлось брать до получения старого расчёта. Помещение требовало платы. Очередной заказчик задержал выплату. Другой заказ оказался меньше ожидаемого.

Алексей продал какую-то личную вещь. Что именно — слово я разобрать не смог. Вырученная сумма пошла в дело. Я провёл карандашом под этой строкой. Вот это уже было знакомо без всякого перевода. Когда владелец начинает затыкать оборотные расходы собственными вещами, бухгалтерия переходит в область личной биографии.

Следующая запись занимала всего несколько строк. Денег снова ждали. Бумагу уже купили. Плата за помещение подходила. В самом конце Алексея внезапно заинтересовало собственное сердце. Я подвинул свечу ближе. Фраза была написана по-русски. «От этих денежных тревог сердце опять шалит». Я прочитал её ещё раз. Потом ещё. Карандаш лёг поперёк листа. «Опять». Я вернулся к записи о слабости. Потом к дурноте. Обе были раньше. Слово «опять» не доказывало, что речь шла об одном и том же. Зато теперь я узнал, что в Америке Алексей обеспокоился сердцем.

Я записал дату. Рядом — две предыдущие. Перед глазами возник другой день, другой зал и другое сердце. Две минуты до конца выступления. Боль. Сбитый ритм. Попытка закончить фразу. Потом уже карета и тысяча восемьсот сорок первый год. Я потер грудь через рубаху. Сейчас сердце работало спокойно. Чужое сердце. Я посмотрел на запись его прежнего владельца. Организм однажды уже предъявил мне счёт без отсрочки. У этого тела собственная бухгалтерия могла оказаться не лучше американской.

Я перевернул страницу. Следующая запись снова была о бумаге. Потом заказ. Потом долг. Через день — расходы. Сердце исчезло из дневника так же быстро, как появилось. Это беспокоило сильнее длинной жалобы. Человек отметил неприятность и вернулся к делу. Я дошёл до конца разворота. Там предприятие ещё существовало. Приходили новые работы. Поступали отдельные деньги. Алексей всё ещё рассчитывал выправить положение. До полного провала эти страницы пока не дошли. Я посмотрел на выписанные строки. Печатное предприятие. Потрачены почти все вывезенные деньги. Нерегулярные заказы. Задержки расчётов. Бумага. Помещение. Ремонт. И сердце.

Каталог лежал на столе. Я потянул его к себе и открыл наугад. На странице были карточки и небольшие объявления. Несколько композиций я уже показывал Климову. По одной делали приглашения Сабурова. Получалось, Алексей привёз домой не коллекцию чужих образцов. Он привёз часть собственной работы и собственного поражения. Я закрыл каталог. Последнее слово вышло слишком быстро. Поражение ещё предстояло доказать. Пока я знал другое: предприятие теряло деньги, Алексей продолжал его тянуть и однажды записал, что от денежных тревог у него опять шалит сердце.

Я взял лист с заметками. Внизу написал: «Америка — печатное дело. Вложена большая часть русских денег». Подумал и исправил: «Проверить сумму». Ниже: «Задержки расчётов. Бумага. Помещение. Материалы». Ещё ниже: «Сердце — жалобы уже в Америке. Искать дальше». Я положил карандаш.

В прошлый раз дневники закрыли мне дорогу обратно в Америку. Сегодня они открыли гораздо менее приятную вещь. Я занимался тем же делом, на котором прежний владелец этого тела уже однажды терял деньги. И завтра ко мне должен был прийти новый заказчик. Я закрыл тетрадь. Свеча догорела почти до половины. На стол натекла тонкая полоска воска. Я снял нагар с фитиля, собрал листы и вложил запись с датами под обложку дневника. Каталог оставил рядом. Утром он снова понадобится в типографии. Теперь я хотя бы знал, почему Алексей привёз его из Америки.

* * *

Утром я собрал работников возле длинного стола. Климов отложил верстатку. Рогов вытер руки ветошью. Егор остановился с ящиком литер, который собирался поставить на место.

— Сегодня после обеда придёт заказчик, — сообщил я.

Егор сразу улыбнулся.

Климов спросил:

— Что за работа?

— Визитные карточки. Если господин Сабуров вчера передал всё правильно.

Рогов посмотрел на пресс.

— Печатать сегодня?

— Сегодня принимаем заказ. А ещё создаём впечатление, что свободных рук у нас нет.

Климов поднял глаза.

— Заказов у нас нет.

— Заказчик этого знать не обязан.

В мастерской стало тихо.

— Врать не будем. Если спросит — отвечаю я. Но когда он войдёт, мне хотелось бы увидеть мастерскую, а не троих людей, которые весь день ждали одного штаб-ротмистра.

Егор поставил ящик на стол.

— Что делать?

— То, что и так требует рук. Кассы проверить. Старый набор разобрать. Бумагу пересмотреть. В контору заходить только по делу.

Рогов кивнул на пресс.

— Пустой гонять не стану.

— И не надо.

— Тогда осмотрю нажим. Вчера справа ход тяжелее был.

Климов повернулся к Егору.

— После касс возьмёшь старые формы. По одной. Не перемешивать.

— Я помню.

— Поэтому и говорю.

Я посмотрел на них.

— Главное — когда откроется дверь, никто не бросает работу и не глазеет на заказчика.

Егор опустил глаза.

Климов взял верстатку.

— Значит, работаем.

— Только чуть заметнее.

Климов посмотрел на меня и вернулся к кассе.

До полудня мастерская действительно была занята. Заказов от этого больше не стало, но разобранный после приглашений набор требовал своих мест, старые формы — проверки, бумага — сортировки. Рогов снял боковую крышку пресса и добрался до механизма с маслёнкой. Егор дважды попытался ускорить работу и оба раза получил