Фабрика смерти - Ота Краус

Мать и сестра по-прежнему настаивали, чтобы он стал священником, тогда Гесс вновь бежал из дому и вступил в одну из тех полувоенных банд[29], которых было очень много в послевоенной Германии. В то время он придерживался взглядов крайних националистов.　

В 1922 году Гесс познакомился с Адольфом Гитлером. В 1923 году за убийство был приговорен к десяти годам заключения. В 1929 году его освободили по амнистии. Он женился и стал чиновником.　

В нацистской партии Гесс познакомился с Гиммлером и весной 1933 года вступил в СС. В июле 1934 года во время парада эсэсовских отрядов он приглянулся Гиммлеру, и тот назначил его служить в концентрационный лагерь Дахау. Вскоре Гесс стал инструктором, а потом блокфюрером и рапортфюрером. Затем он служил в Заксенхаузене, вначале заместителем коменданта, а с конца 1939 года и комендантом лагеря. В апреле 1940 года Гесса перевели в Освенцим. Там он заложил новый нацистский лагерь, известный всему миру под названием «Аушвиц».　

Такова карьера руководителя палачей, который, между прочим, был отцом пяти детей.　

После войны Гесс скрывался под именем Ланг. В 1946 году был обнаружен и предан Нюрнбергскому суду. Он выступал в качестве свидетеля, а потом был передан польским органам юстиции.　

Гесс был одним из немногих нацистов, не отрицавших на суде своей виновности и полностью признавшихся во всех преступлениях. Свою вину он пытался смягчить, уверяя, что должен был всего-навсего выполнять приказы Берлина. На суде держался очень спокойно, с карандашом в руках выслушивал показания всех свидетелей, бывших заключенных, поправляя их и уточняя подробности, так что в конце концов помог объяснить некоторые неясности. Он показал себя дисциплинированным и педантичным немецким мещанином, в рядах которых нацисты нашли фанатичных приверженцев своей теории о превосходстве германской расы.　

Английский наблюдатель на Варшавском процессе спросил Гесса, что бы он сделал, если бы Гиммлер приказал ему убить свою жену и детей. Гесс ответил, что убил бы.　

В день рождения Гитлера, 20 апреля 1943 года, Гесс был награжден крестом первой степени. Этой награды удостаивались только люди, особо проявившие себя в борьбе с врагом.　

Варшавский военный трибунал осудил Гесса за пытки и насильственное умерщвление миллионов людей, за мародерство и ограбление трупов, за опыты на живых людях и за надругательство над человеческим достоинством.　

Бывшие заключенные лагерей Освенцима подтвердили на суде страшную вину Рудольфа Гесса. В апреле 1947 года этот преступник был повешен на территории Освенцима, на фоне разрушенных крематориев, в которых погибли миллионы невинных людей.　

Однако разве может смерть такого преступника возместить цену жизни хотя бы одного из детей, которых в Освенциме убивали сотнями тысяч?　

Рудольф Гесс в краковской тюрьме написал свою «исповедь». Естественно, многое он либо скрыл, либо извратил. Но даже по тому, что он написал, можно судить о страшном цинизме и невероятной жестокости человека,　который все объяснял своим безграничным послушанием и стремился доказать, что у него есть… сердце.[30]　

«Весной 1942 года, — вспоминает Гесс, — из Верхней Силезии прибыл первый эшелон евреев, которых мы должны были умертвить. Прямо с платформы они в сопровождении эсэсовцев были отправлены в бункер I. Это была первая газовая камера, представлявшая собой перестроенный деревенский дом. Эшелон сопровождали Аумейер и Палич, а также несколько блокфюреров. Они беззаботно беседовали с заключенными, расспрашивая у них о семьях, профессии, о том, откуда они приехали. Это делалось для того, чтобы обмануть их.　

В бараке заключенным приказали раздеться. Вначале они спокойно прошли в помещение, называвшееся дезинфекционной камерой, но вскоре некоторые из них стали волноваться и заговорили о смерти от удушья. Началась паника. Тогда я приказал всех загнать в камеру. Двери захлопнулись.　

Когда прибыли новые эшелоны, мы особое внимание обратили на таких беспокойных людей. Как только замечали, что кто-либо из заключенных проявлял признаки беспокойства, сейчас же выводили его под каким-нибудь предлогом из барака и расстреливали.　

Многие матери прятали грудных детей в раздевалке. Эсэсовцы из особого отдела зорко следили за ними и убеждали женщин взять детей с собой. Женщины скрывали детей, опасаясь, что им повредит дезинфекция. Маленькие дети обычно плакали, и в таких случаях либо матери, либо специально приставленные эсэсовцы пытались успокоить их. Дети с игрушками в руках входили в газовые камеры. Я видел, как многие женщины, предчувствуя недоброе, пытались взять себя в руки и, несмотря на смертельный страх, шутили с детьми, стараясь успокоить их.　

Одна женщина подошла ко мне и спросила, указывая на своих четверых детей: «Как вы сможете оправдаться, когда убьете этих чудных детей, или у вас нет сердца?»　

Какой-то старик злобно крикнул: «Немцам придется тяжело расплачиваться за массовые убийства евреев. Глаза его горели ненавистью. А потом он спокойно вошел в газовую камеру.　

Одна молодая женщина привлекла мое внимание тем, что помогала раздевать детей и старух, переходя от одной группы людей к другой. Она подбегала к плачущим детям, сердечно успокаивала их. Женщина не была похожа на еврейку. В камеру она вошла одной из последних. В дверях женщина остановилась и сказала:　

«Я с самого начала знала, что нас везут в газовые камеры Освенцима. Я избежала признания меня работоспособной, так как не хотела расставаться с детьми. Я хотела убедиться во всем сама. Надеюсь, долго это не будет продолжаться…»　

Время от времени разыгрывались страшные сцены. Женщины метались, как безумные, рвали на себе волосы, а их крики проникали до самого мозга. В таких случаях их выводили во двор и стреляли им в спину. Случалось также, что женщины, увидев выходящих из камеры заключенных особого отряда, догадывались о том, что их ждет, и выкрикивали в наш адрес страшные проклятия. Я видел, как в тот момент, когда закрывали двери камеры, одна женщина пыталась вытолкнуть своих детей за дверь и, рыдая, кричала: «Оставьте в живых хотя бы моих детей!»　

Все это угнетающе действовало на всех присутствующих.　

Весна 1942 года… Сотни здоровых людей под цветущими фруктовыми деревьями проходят в бункер. Со слезами на глазах они идут на смерть в газовые камеры. Эта картина пробуждающейся природы и смерти преследует меня до сих пор.　

В момент селекции на платформе дело доходило до многих неприятных сцен. Паника начиналась уже тогда, когда мужчин отделяли от женщин и детей. Дальнейший ход селекции — отбор работоспособных — ее еще более усугублял. Семьи, конечно, хотели остаться вместе. Те, кого признали работоспособными, опять возвращались к своим семьям, а