Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

Маргарита – Лена Олин – вжилась в образ и ведет себя как настоящая королева. Хотя она их всех до смерти боится, но притворяется, что ей весело.

Маргарита спрашивает у свиты: «А вот интересно: вас придут арестовывать?» Коровьев ей задорно отвечает, что непременно придут. Опять повторяется тема арестов. Маргарита ежится и собирается домой. Воланд ее останавливает: «Куда же вы спешите?» Маргарита отвечает, что ей пора: «Всего хорошего, мессир!..» Любимов просит обратить на это внимание: простая смертная баба желает дьяволу всего хорошего. Маргарита продолжает: «Только бы выбраться отсюда, а там уж я доберусь до реки и утоплюсь!..» Весьма странное признание. Зачем ей об этом докладывать Воланду? Чтобы тот пожалел? Воланд ее останавливает: «Сядьте-ка! Может быть, что-нибудь хотите сказать на прощание?» Маргарита отвечает, что она «ничуть не устала и очень веселилась на балу…».

«А чему там было веселиться?» – комментирует режиссер. И тут следует коронная фраза Воланда: «Вы совершенно правы! Так и надо! Никогда ничего не просите! Никого и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!» Это Воланд намекает на себя: он – всемогущий, даст ей все.

С музыкой меняются декорации и местоположение актеров. Музыка для Любимова не фон, а действующее лицо. «Слушайте музыку, она вам помогает, – говорит он актерам. – Под музыку у вас происходит перестройка настроения. Мы все за перестройку!»

Режиссер начинает рассказывать об Анне Ахматовой и Михаиле Зощенко. В 1946 году партийный деятель Андрей Жданов назвал их в своем докладе «подонками» советской культуры. Когда западные журналисты спросили Ахматову, что она об этом думает, она ответила, что все правильно. Разумеется, Ахматова издевалась над ними, а Зощенко стал оправдываться и тем самым погубил себя как писателя. Ахматова была мудрой и гордой. Сейчас говорят, что она струсила, но это не так.

Я вижу, что актеры ничего не понимают, они не знают, кто такой Зощенко, да и об Ахматовой мало кто слышал. Зато о Сталине все наслышаны. Юрий Петрович привел этот пример как иллюстрацию к фразе Воланда «Никогда ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас». Любимов был настоящим педагогом: своими рассказами он подсказывал актерам рисунок их роли.

Итак, Маргарите дан один-единственный шанс; она может попросить у Воланда только «одну вещь», но Маргарита теряется и произносит: «Я хочу, чтобы Фриде перестали подавать платок, которым она удушила своего ребенка». Вся свита в недоумении от ее беспечной и непрактичной просьбы. Они злятся на ее проявление милосердия. Милосердие – не их канцелярия. Воланд изумлен: «Вы, судя по всему, человек исключительной доброты? Высокоморальный человек?» На что получает откровенный ответ: «Нет! Я знаю, что с вами можно разговаривать только откровенно, и откровенно вам скажу: я – легкомысленный человек. Я попросила за Фриду только потому, что имела неосторожность подать ей надежду…» Воланд принимает ее ответ: значит, это все-таки не милосердие, а забота о своем тщеславии. Пер Мюрберг – Воланд – не понимает, зачем ему выполнять просьбу Маргариты и прощать Фриду. Юрий отвечает, что это вопрос не к нему, а к Булгакову. Очевидно одно: Булгаков был поборником милосердия. Воланду приходится уступить и освободить Фриду от ее страданий, но ради соблюдения формальностей он предлагает Маргарите сделать это самой. Воланд не собирается лезть в дела ведомства, которое творит добро. «Каждое ведомство должно заниматься своими делами».

Мимы просовывают платок Фриды в дырку занавеса, его хватает Бегемот и бросает в чашу-гриль, где платок вспыхивает и моментально сгорает. Маргарита кричит: «Фрида! Тебя прощают! Не будут больше подавать платок».

Воланд, ограждая себя от добрых поступков, строго спрашивает Маргариту: «Итак, это не в счет. Я ведь ничего не делал. Что вы хотите для себя?» Коровьев советует «алмазной донне» «быть поблагоразумнее… А то ведь фортуна может и…». Он поворачивает Геллу к публике задом, задирает ей полы фрака и показывает зрителям фортуну в виде голой задницы.

Маргарита собирается с духом и приказывает: «Я хочу, чтобы мне сейчас же, сию секунду, вернули моего любовника, мастера…» Появляется Мастер, и Маргарита бросается к нему в объятия. Мастер просит ее не плакать и не терзать его, так как он тяжело болен. Воланд предлагает Мастеру выпить. Мастер пьет и падает в обморок вместе со стаканом. «Да, его хорошо отделали», – заключает Воланд. Он спрашивает Мастера: «Кто вы такой? Откуда вы сейчас?» Воланд продолжает свой допрос: «Вы знаете, с кем вы сейчас говорите? У кого находитесь?» Мастер безвольно кивает: «Знаю. Моим соседом в сумасшедшем доме был этот поэт Иван Бездомный. Он рассказал мне о вас». Воланд хохочет: «Как же, как же. Я имел удовольствие встретиться с молодым человеком на Патриарших прудах. Он едва самого меня не свел с ума, доказывая мне, что меня нет… Но вы-то верите, что это действительно я?» Мастер: «Приходится верить. Но, конечно, гораздо спокойнее было бы считать вас плодом галлюцинаций». Воланд усмехается: «Раз спокойнее, то и считайте». Маргарита встает на защиту дьявола: «Нет, нет! Опомнись! Перед тобой действительно он!»

Воланд интересуется, почему Маргарита называет его Мастером. На что больной и раздавленный Мастер отвечает: «Она слишком высокого мнения о романе, который я написал». «О чем роман?» – допытывается Воланд и получает ответ: «О Понтии Пилате». Воланд и его свита хохочут, не веря своим ушам: «О чем, о чем? О ком? И это – теперь? Это потрясающе! Не могли вы найти другой темы? Дайте-ка посмотреть…»

Это кажется странным, ведь даже Азазелло знакомо содержание романа, написанного Мастером о Понтии Пилате, а что уж говорить о Воланде? Мастер отвечает, что, к сожалению, не может этого сделать, потому что «сжег его в печке». «Простите, не поверю. Этого быть не может. Рукописи не горят!»

На этой грандиозной реплике Автор – Бьерн Гранат – подаст Воланду манускрипт Мастера под музыку «Танец рыцарей» из балета Прокофьева «Ромео и Джульетта». В такт музыке Воланд будет подбрасывать вверх листы бумаги из сожженного манускрипта.

Елена Сергеевна вспоминала, что однажды, в самом начале знакомства с Булгаковым, она спросила: «Ну что вам стоит написать пьесу о Красной армии?» Это вопрос перекликается с вопросом Воланда «Не могли вы найти другой темы?». Булгаков был поражен непониманием Еленой Сергеевной простой истины. «Я не могу писать о том, чего не знаю», – ответил он ей.

Любимов бежит на сцену со словами «Можно