Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

я покажу?». Он показывает, как нужно переворачивать страницы и как подбрасывать в воздух страницы рукописи. Он входит в раж, его не остановить. Воланд – Пер Мюрберг – кричит ему, что он сам хочет попробовать: «Юрий, ты плохо играешь, дай я теперь тебе покажу».

Юрий Петрович садится и рассказывает анекдот, уверяя всех, что это истинная правда. «Брежнев встречает кого-то из старейшин политбюро и говорит: "Представляете, до чего дошло: вчера встречаю я Косыгина, а он сам себя не узнает. Вообще, товарищи, что же это делается? Почему Косыгин не ходит на заседания? Неужели? Что вы говорите? Не может быть. Косыгин умер?" Они все в политбюро в маразме пребывали».

Любимов вспомнил, как за него перед председателем Совета министров СССР Косыгиным вступился умирающий писатель Константин Георгиевич Паустовский, перед которым вставала на колени сама Марлен Дитрих за его рассказ «Телеграмма». Она говорила, что Паустовский «лучший из тех русских писателей», кого она знала. Паустовский в письме к Косыгину просил не снимать с должности Любимова и не губить театр, ибо, если режиссера снимут с должности, то и театр распадется, а Таганка является культурной ценностью страны.

К слову сказать, Паустовский учился вместе с Булгаковым в Первой киевской гимназии. Позже он говорил, что Булгаков проигрывал в лицах свою прозу; он мог изобразить любого из своих героев. Казалось, что он их видел, слышал и знал, будто прожил с ними бок о бок всю жизнь.

«Дьявол мог превратить Мастера в кого угодно. Наташкиного ухажера он в борова превратил. Он и Гитлера, и Сталина, и Мао мог запрячь в тройку и погнать куда глаза глядят», – говорит Любимов. На этой печальной ноте мы закончили разбирать последнюю сцену из второго акта.

По дороге домой я читаю Юрию Петровичу письмо от директора Драматена Ларса Лёфгрена. Почему-то там была строчка обо мне: «Лейла – фантастическая женщина. Берегите ее». Любимов косится на меня: «Вот вам шанс. Директор вас соблазняет». Я его уверяю, что Ларс прислал мне похожее письмо с просьбой позаботиться о русском режиссере. «А я о чем? Клинья подбивает. Вы и правда странная», – резюмирует Любимов. Я его поправляю: Ларс Лёфгрен назвал меня не странной, а фантастической. «Инопланетянка, короче, поэтому Тарковский и запал на вас», – уверяет меня Любимов. Мне хочется сказать ему, что если кто из нас странный, так это он. Но вместо этого я рассказываю Любимову, как в начале восьмидесятых в Риме, как раз в то время, когда Андрей Тарковский готовился к съемкам «Ностальгии», он разговорился, что случалось с ним крайне редко, и признался, что давно хотел поставить «Мастера и Маргариту». В образе главной героини он видел только несравненную Маргариту Терехову. Не случайно у них даже имена совпадали. Терехова должна была сыграть у него и Настасью Филипповну в экранизации романа «Идиот» Федора Михайловича Достоевского, хотя образ этой героини Тарковский ненавидел. Я защищала Настасью Филипповну, но Андрей оставался неумолим.

Позже в дневниках Тарковского я встретила следующую запись: «А почему бы действительно не сделать "Мастера и Маргариту"? Оттого, что это гениальный роман? Но ведь дело не в прозе, не в обработке сюжета, не в фабуле, не в языке! Ведь вся живопись и музыка, средневековая и возрожденческая, разрабатывала один и тот же сюжет. Дюрер, Кранах, Брейгель, Бах, Гендель, Леонардо, Микельанджело и т. д. Тут дело вовсе не в том, чтобы затмить первоисточник. Дело в мастерстве и в материале. А мастер прежде всего в том, что знает, из чего что делать.

Я никогда не пробовал действовать по заранее намеченному плану. Т. е. при цели и стратегии отсутствовала тактика и ее действия. На это уходило много времени. Не пора ли перестроиться и прежде выстроить план действий, наверняка ведущих к цели? Пора, видимо. Ведь не так уж и много осталось, чтобы разбазаривать свое время»[19].

Грустная и пророческая финальная фраза: Андрею Тарковскому действительно «не так уж много осталось»… Ни «Мастера и Маргариту», ни «Идиота» он не успел снять.

Я смотрю на Любимова и недоумеваю, почему у меня нет никакой злости на него; обида сидит где-то глубоко, но не злость. В нем столько хорошего, не говоря уже о его безмерном таланте, трудоспособности, одержимости и любви к театру, что мои личные разочарования уходят куда-то на десятый план. Любит Любимов только театр, а людей уже потом…

Анита Брундаль говорит, что у Юрия в спектакле заняты лучшие актеры театра, ему отданы все ресурсы, вся техника, все финансы. Раньше все шло «кому-то другому» – она подразумевает, конечно же, Ингмара Бергмана. «Теперь и я в опале буду, – вздыхает Юрий Петрович. – Приехал изгнанник и обобрал всех, как липку, даже Бергмана!»

Любимов говорит с Анитой о Брехте, о форме, о том, что если найти форму, то содержание туда само вольется, как в сосуд, поэтому он так долго возится с артистами. Анита согласна с ним.

Аните звонили из Ковент-Гардена, но она категорически против приезда снобов-англичан в Драматен перед премьерой. «Пусть идут к черту! Пусть сами разбираются с Люббе-губбе», – заявляет она. Стоит ли удивляться, что Любимов пригласил их в Драматен и наобещал с три короба. Завтра ему нужно быть на пресс-конференции, но он забыл адрес. Анита ему напоминает.

27 октября, четверг

Третий акт. Сцена первая, «Возвращение Мастера». Мастер: «И ночью при луне мне нет покоя… Зачем потревожили меня? О боги, боги!» Воланд: «Ну, теперь все ясно». Бегемот: «Совершенно ясно». Воланд: «Ну, Маргарита, говорите же все, что вам нужно». Мастер: «Нет, поздно. Ничего больше не хочу в жизни, кроме того, чтобы видеть тебя. Но тебе опять советую: оставь меня, ты пропадешь со мной». Маргарита: «Нет, не оставлю. (Воланду.) Прошу опять вернуть нас в подвал в переулке на Арбате, и чтобы лампа загорелась, и чтобы все стало, как было». Мастер: «Ах, не слушайте бедную женщину, мессир! В этом подвале уже давно живет другой человек, и вообще не бывает так, чтобы все стало, как было… Меня все равно в больнице хватятся…» Коровьев: «Ну чего они будут хвататься». (Рвет историю болезни.) Азазелло: «Нет документа – нет и человека. А вот и ваше имущество, Маргарита Николаевна. (Вручает Маргарите ее вещи.) Нам чужого не надо». Бегемот: «У меня скорее лапы отсохнут, чем я прикоснусь к чужому…» Воланд: «Теперь все оставьте меня одного с ними. Так, стало быть, в арбатский подвал? А кто же будет писать? А мечтания, вдохновение?» Мастер: «У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения