(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни - Виктория Вишневская

— Доволен?

— Честно? Да.

Бесит, ублюдок. Как можно быть таким бесчувственным после того, что натворил?

— Из-за тебя люди пострадали.

— Из-за меня? — он тычет в себя пальцем, смотрит сверху вниз со всем своим превосходством. — Это не я ходил по территории отеля и нападал на людей.

— Но ведь это устроил всё ты.

— Что ты хочешь от меня услышать? — лениво, почти снисходительно. — Твой муженёк сам виноват. Вёл себя слишком безрассудно, махал кулаками. Я к себе такого отношения не потерплю. И не думай, что всё это закончилось. Как только он очнётся — мало ли что может произойти. Отель сгорит… дочка потеряется. Дети — они такие: моргнул, и убежали. Потерялись.

Кулаки сжимаются сами собой, до злости, до боли в костяшках. В горле встаёт горячий ком.

Какой же ты мерзкий тип.

— И почему я раньше не замечала, что ты такой… — шепчу. — Ещё думала, что ты помогаешь мне…

— Ариш, я же получаю всё, что хочу, — усмехается он, будто рассказывает о любимом хобби. — Любыми путями. Помнишь Илью, который не хотел продавать мне завод? В аварию случайно попал. Зато потом так деньги нужны были после сломанного позвоночника, что завод оказался у меня. А Светлана Руслановна — бедная старушка, которая после смерти мужа переписала на меня весь свой бизнес? Благотворительность? Херня собачья, — скалится.

Я помню. Помню все эти моменты работы — да. Но… не думала, что они связаны. Не думала, что подстроены. Это выглядело как обычные жизненные обстоятельства: везение, совпадения, договорённости. Грязное, но всё-таки «так сложилось».

А сейчас от его слов будто чем-то липким по коже проводят.

— Просто вывез её внука в лес, — продолжает он ровно, будто перечисляет покупки. — А теперь вы. И твой муж, который до ужаса меня бесит. И поверь, на медвежонке я не остановлюсь. Заставлю Пятницкого пожалеть о том, что он сделал с моим лицом. И да… одним сексом тут уже не отделаешься, дорогуша.

Я тяжело вздыхаю. Медленно откидываюсь на спинку кресла, будто у меня закончились силы держать спину прямо. И — впервые за этот день — выдыхаю с облегчением. Настоящим.

— Господин следователь… вы же это слышали?

Мой вопрос вызывает у Аверинцева мгновенное удивление — он даже замирает на долю секунды. А у меня внутри разливается спасительное, горячее облегчение.

Евгений Викторович выходит из-за угла с диктофоном в руке.

— Да. Спасибо, Арина Михайловна, за сотрудничество. Всё зафиксировано, и у меня достаточно доказательств, чтобы арестовать подозреваемого.

Я никогда не думала, что окажусь в подобной ситуации. Прямо как в фильме — только здесь не выключишь экран, не сделаешь паузу и не убежишь на кухню, чтобы отдышаться.

Двери в коридор распахиваются, впуская в тихое больничное пространство нескольких полицейских. Холодный металл наручников звякает слишком громко. С заученной фразой ему заламывают руки за спиной.

Артур теряется. На секунду — всего на секунду — с него слетает самообладание. Потом он снова натягивает усмешку, кривую, злую.

— Вот, значит, как… на разговор меня выводила, — шипит он сквозь зубы. — Крысы. Не иначе.

Его ведут к выходу, но он не собирается уходить молча. Он выворачивает голову, впивается взглядом в меня, как крючком.

— Сама напросилась, дорогуша. Я выйду завтра же — и тогда мы поговорим уже наедине.

Слова повисают в воздухе, как угроза.

Его только сильнее утаскивают на улицу.

И снова в коридоре разливается спасительная тишина — вязкая, больничная, с запахами медикаментов. Наконец-то можно расслабиться. Я так и делаю: обмякаю на стуле, будто из меня вынули кости.

Плечи падают, пальцы разжимаются сами собой, а в груди остаётся одно — пустое, гудящее эхо. Слишком много всего за один день.

Ко мне снова подходит следователь.

— Не беспокойтесь. Он наговорил на много лет вперёд. Боюсь, если копнём глубже, там и дерьма будет по горло.

— Будет, — уверенно заявляю.

И отчего-то не беспокоюсь. Даже не дрожит внутри, как раньше. Я знаю: это была последняя выходка Артура. Он уже проиграл. Окончательно.

Только это никак не ускорит выздоровление Августа.

От этой мысли возвращается тяжесть — камнем в солнечное сплетение. Хоть кого сажай, хоть кого арестовывай, хоть тысячу раз говори «опасности нет» — дверь палаты от этого не откроется, и Август не выйдет сам, живой, злой, упрямый, как всегда.

Следователь сочувственно хлопает меня по плечу, говорит, что ещё свяжется со мной, и уходит, снова оставляя одну. Наедине с тиканьем часов, с белым светом ламп и с собственными мыслями, которые то проваливаются в пустоту, то возвращаются внезапным ударом.

Смотрю на время и понимаю, что уже поздно. Как бы я ни хотела остаться здесь, нужно ехать: успокоить малышек, уложить их спать. Они-то не виноваты.

С трудом поднимаюсь со скамьи, потягиваюсь на месте, мычу от задеревеневшего тела. Кажется, я вросла в этот стул, и теперь каждая мышца протестует. Делаю шаг, второй — и только собираюсь идти к выходу, как многострадальные двери распахиваются с громким хлопком.

И на пороге появляется…

Бывшая свекровь. При виде неё на секунду действительно будто вырастают крылья. В груди вспыхивает облегчение — почти детское: «сейчас станет легче». Мы всегда хорошо ладили. Я любила её, как маму, которая рано умерла. И совесть меня сжирала, когда мы с Августом развелись — не только перед ним, но и перед ней тоже.

Она всё такая же, даже почти не постарела. Но она всегда ухаживала за собой, наводила красоту. Результат её времени и денег.

— Здравствуйте, Любовь…

Не успеваю договорить.

Её лицо искажается — не тревогой, не усталостью, не страхом. Ненавистью. Чистой, перекошенной, ненормальной. Она резко замахивается сумкой и чуть ли не бьёт меня ею, заставляя отступить на шаг.

— Ты после того, что сделала, как вообще смеешь приходить к моему сыну?

Чего?..

Я моргаю, пытаюсь понять, не ослышалась ли. Но её глаза горят злым огнём.

Будто это я изменила Августу с его братом, а не он мне…

— Родила, оставила ребёнка отцу, бросила Машу и сбежала! А теперь приехала сюда беспокоиться? Или о дочке вспомнила?! — внезапно взрывается она, и голос её разносится по всему коридору.

Да о чём она вообще говорит?..

Слова не складываются в смысл. У меня в голове всё гремит: «родила», «бросила», «вашего ребёнка», «сбежала».

А она делает шаг ближе, и неожиданно, с таким презрением, показывает дулю.

— Вот тебе, а не дочка. Заруби себе на носу!

Глава 46. Арина

— Что вы