(Не) родная мама. Она - мой смысл жизни - Виктория Вишневская

Я до сих пор в шоке от того, что устроил Аверинцев. Построить заповедник рядом с отелем! Как вообще могла прийти в голову такая мысль? И главное — почему эта земля вообще подходит под заповедник?

Я упрямо цепляюсь за надежду, что всё это обман и провокация и что Август, после двухдневного молчания, наконец меня обрадует.

— Есть какие-то новости?

— Тебе какие? — улыбается он, снимая очки и отодвигая в сторону раздражающие бумажки. У него есть юристы, которые изучают документы, но он всё равно не смог остаться в стороне и просто ждать. Сам, ночами, вгрызался в каждую строчку. — Хорошие или плохие?

— Плохие тоже есть, да?

— Неприятные имеются, — кивает он и вцепляется пальцами в край стола. Как ребёнок, раскачивается на задних ножках стула, задумчиво глядя на кипу бумаг. — Но хорошие тоже есть.

Я вся вытягиваюсь, будто от этого зависит, что он скажет дальше. Навострив уши, сердце начинает колотиться быстрее.

— Во-первых, заповедник будет не прямо за забором, — немного успокаивает меня. — Жаль, а то я уже думал, как бы продавать билеты на своего рода зоопарк…

— Ты шутишь, что ли? — непроизвольно бью его по плечу.

Он резко опускается на стул и, поморщившись, трёт место удара, словно я не ладонью хлопнула, а молотком приложилась.

— Больно! — наигранно возмущается.

Я поражаюсь его спокойствию. У меня внутри всё горит тревогой, а он умудряется отпускать шуточки, будто мы обсуждаем не угрозу отелю, а погоду на завтра.

— Ладно, ладно. Есть вторая новость. Земля, которую он действительно купил, непригодна для заповедника. Кому-то этот лапоть хорошо заплатил. Думаю, одна проверка всё разрушит. Только…

— Только? — я снова напрягаюсь; в груди всё сжимается, как пружина. Да что ж такое, ну почему всегда есть это «только»?

— Твой Аверинцев не глупый. Я бы его таким не назвал, — он медленно потирает подбородок, глядя куда-то сквозь стол, словно уже просчитывает, где нас могут прижать.

— Он не мой, — протестую я автоматически и тут же ловлю на себе его любопытный взгляд.

Я уже открываю рот, чтобы отбиться ещё одной фразой, как Пятницкий неожиданно поворачивается ко мне на стуле и, пока я стою рядом, обнимает меня за талию. Тянет к себе — резко, уверенно, и прижимается лбом к моим рёбрам, будто так и должно быть, будто мы сто раз так делали.

По телу пробегают мурашки — от его прикосновения, от жара, исходящего от него, от ощущения, что я в ловушке.

Что он делает?

Ответ приходит мгновенно.

Щекотка.

Пятницкий бесцеремонно щекочет меня, и меня накрывает истерический смех — тот самый, беспомощный и унизительный, когда невозможно ни нормально вдохнуть, ни собраться.

Он ведь знает, что я боюсь щекотки!

— Пятницкий! — верещу в полный голос, вырываясь из его хватки.

Да не могу! Он сильный, зараза, и умудряется довести меня до дрожи за пару секунд. Я извиваюсь, пытаюсь выскользнуть, кое-как освобождаюсь. Вся чешусь, задыхаюсь, хватаю воздух ртом, будто меня только что из воды достали. Поднимаю палец вверх, угрожаю, стараясь выглядеть грозно, а не смешно:

— Нельзя. Так. Делать.

— Почему? — спрашивает он хищно, уже поднимаясь из-за стола.

Кажется, просто так он не остановится, да?

Я срываюсь с места — и сразу слышу за спиной такой же стремительный топот.

Да что за догонялки?! Взрослый же человек!

В панике я не знаю, куда спрятаться. Ноги сами несут меня в комнату девочек — они сейчас гуляют на территории отеля с Альбертом. Я влетаю внутрь, как в убежище. Хватаю первую попавшуюся мягкую игрушку, уже тянусь, чтобы кинуть в него, как в щит, но Август тут же ловит меня в свои руки, не оставляя ни малейшего шанса, и продолжает эту истязающую пытку.

Я брыкаюсь, выворачиваюсь, пытаюсь спастись, карабкаюсь на кровать. Выглядит отчаянно и нелепо, но мне плевать.

Стальная хватка на ноге тянет меня обратно. Я цепляюсь за покрывало, пытаюсь оттолкнуть его коленом, но он уже нависает надо мной и одним движением прижимает к кровати — уверенно, тяжело, так, что воздух выходит из лёгких коротким смешком.

Я дышу часто, рвано. Слёзы вот-вот выступят на глазах — то ли от смеха, то ли от того, как быстро веселье превращается в жаркую, опасную близость. Он слишком близко. Слишком тёплый.

Да чёртова щекотка… кто вообще её придумал?!

— Стой-стой, перемирие, пожалуйста! — я вся сжимаюсь, надеясь его остановить. А у самой на лице — дурная, предательская улыбка.

Когда в последний раз было так, что мы дурачились, как дети?

— Стою, — говорит он, даже не запыхавшись.

Конечно. Ему хоть бы что.

— Ты чего творишь? Ты же знаешь, что мне это не нравится!

— Знаю, — снова усмехается. — Но ты была такая напряжённая, что мне резко захотелось тебя расслабить.

— Не получилось! — выпаливаю я, всё ещё тяжело дыша.

Его запах бьёт в нос — тёплый, знакомый, слишком близкий. Я снова ловлю эту порцию аромата, от которого у меня кружится голова и на секунду исчезает вся злость, остаётся только дрожь под кожей.

Мы молчим. Смотрим друг на друга.

Слишком долго. Слишком тихо.

— Так что там насчёт Аверинцева?.. — тихонько спрашиваю я, будто это не вопрос, а попытка спастись, вернуться обратно в реальность.

— Ах да, — кивает он, не отводя от меня глаз. Вцепился взглядом, будто держит. — Он не глупый. Не стал бы тратить столько бабок просто ради того, чтобы припугнуть меня. Но и идти против государства, иметь дела с полицией, рисковать репутацией… Либо он идиот и идёт ва-банк, либо слишком расчётливый и продуманный.

— Скорее второе, — киваю я, всё ещё не придя в себя.

— Два дня прошло, а он ничего не предпринимает, — задумчиво произносит Август.

Или это он на мои губы так смотрит?.. Да. Точно. Он пялится прямо на них — без стыда, без попытки скрыть.

— Кажется, он что-то задумал.

— И что? — спрашиваю с придыханием. И так и хочется облизнуть эти чёртовы губы.

Дышать становится всё тяжелее. Грудь поднимается слишком быстро, выдаёт меня с головой. Я хочу отступить — и не могу, в клетке.

— Пока не знаю, — говорит он и медленно наклоняется. — Но это явно что-то нехорошее.

И касается моих губ.

Медленно. Нежно. Осторожно — словно боится спугнуть, словно проверяет, разрешу ли.

И я…

Я закрываю глаза. И, сама не понимая почему, в этом помутнении отвечаю ему. Мягко. Податливо. Теряя рассудок.

Поцелуй сначала осторожный, почти робкий, но через секунду в нём появляется жадность — будто мы слишком долго держали себя на