Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

Николай одержал победу, стал императором. Жена его стала императрицей, а ее сын Наследником. Но тик на прекрасном лице Александры Федоровны остался навсегда. А Жуковский так рассказал о происшедшем Авдотье Петровне: «У нас теперь все видели день ужасный, о котором вспомнить без содрогания невозможно. Но это день Промысла он показал России, что на троне ее Государь с сильным духом. Теперь будущее исполнено надежды. Он действует прекрасно и неутомим в деятельности. Будем надеяться на лучшее. Мне некогда описывать вам, но вы верно читали все подробности. Молитесь за меня: на руках у меня теперь важное и трудное дело и ему одному посвящены все минуты u мысли. Стихов писать некогда, но поэзия со мной».

Благодарственный молебен

Трагическая история с декабристами завершилась. Всю весну Николай сам вел следствие, потом был суд, их осудили. Летом пятерых повесили (царская семья тяжело это переживала), остальных сослали.

Все осужденные на смерть декабристы искренне покаялись за время следствия. Об этом осталось множество свидетельств, и в первую очередь их собственные письма своим родным. Когда арестованный Рылеев узнал, что Николай I оказал существенную помощь его семье, это вызвало в нём душевное потрясение, переворот. Ещё недавно он планировал убить царя и гордо признавал:

«Не христианин и не раб,

Прощать обид я не умею».

И вдруг появились такие благочестивые стихи:

«Приникни на мое моленье,

Вонми смирению души,

Пошли друзьям моим спасенье,

А мне даруй грехов прощенье

И дух от тела разреши».

«Не ропщи ни на Бога, ни на государя, – писал Кондратий Федорович жене накануне казни. – Письмо это отдаст тебе духовный отец мой, протоиерей Пётр Николаевич. Благодарю Создателя, что Он меня просветил и что я умираю во Христе». Однако советские историки назвали раскаяние Рылеева его «падением».

12 июля 1826 года в большом зале Комендантского дома декабристам зачитали окончательные приговоры и вернули их в камеры. В крепости началась работа: царь приказал завершить казнь до четырёх часов утра. Ночью четверо из них исповедались и причастились по православному обычаю. Пятый, Пестель, исповедался согласно протестанскому обычаю. Пестель был из лютеранской семьи, к нему приходил священник Петербургской церкви св. Анны Фридрих Рейнбот, духовник его родителей и братьев. Рейнбот предлагал сопровождать Пестеля на казнь, но тот поблагодарил и отказался: «Довольно будет напутствия русского священника, у всех христиан Спаситель един».

К. Ф. Рылеев. Гравюра XIX в.

13 июля после вынесения приговора и казни вождей восстания на кронверке Петропавловской крепости вышел царский указ, в котором говорилось: «На том самом месте, где в первый раз… среди мгновенного мятежа, явилась пред Нами тайна зла долголетнего, совершить последний долг воспоминания, как жертву очистительную за кровь русскую, за веру, Царя и Отечество, на сем самом месте пролиянную, и вместе с тем принести Всевышнему торжественную мольбу благодарения».

Это «воспоминание» началось в Адмиралтейской церкви, где за ранней литургией молились сам император Николай I, «все знатные обоего пола особы, а также гвардии и армии штаб- и обер-офицеры», все архиереи, протоиереи и придворное духовенство. Дамы были «в белом русском платье», кавалеры в праздничных мундирах и кафтанах. Из Казанского собора привезли чудотворную икону Божией Матери.

Во время литургии служилась лития с возглашением вечной памяти «болярину графу Михаилу (Милорадовичу) и с ним всем за веру, Царя и Отечество живот свой положившим». После многолетия Царствующему Дому духовенство провозгласило многолетие «победоносному и верному воинству». В тот же день император отдал приказ по армии: «…верными грудями вашими заслонен престол, спасена святыня православной веры, избавлено отечество от ужасов бунта…»

Когда литургия закончилась, крестный ход с иконой вышел из церкви и под колокольный звон направился на Сенатскую, или Петровскую, площадь, «на то самое место, где были мятежники и где… призывали их к порядку, но они остались непреклонны». Там около памятника Петру Великому был установлен шатер для молебна. Пошел дождь, но зонты никто не открывал, в том числе государь, ехавший на белом коне вслед за духовенством. Императрица следовала в экипаже. Хор громко пел тропарь «Спаси, Господи, люди Твоя». По сторонам площади шпалерами уже были выстроены войска столичного гарнизона. Начался водосвятный молебен. Его чин составил Высокопреосвященный Серафим, митрополит санкт-петербургский. Текст размножили и разослали по всем храмам России, «чтоб по получении немедленно был таковой молебен совершен». На молебне прежде всего прозвучала благодарственная молитва за избавление «от неистовствующей крамолы, злоумышлявшей на низвержение веры православной и престола и на разорение всего царства Российского». Все присутствующие встали в этот момент на колени.

Когда под орудийный салют с Петропавловской крепости крестный ход обходил площадь, митрополит Серафим окроплял ее и воинов святою водою. Еще недавно митрополита мятежники встречали на этой же площади бранью и угрозами.

В воспоминаниях декабриста Н. И. Лорера, который в это время находился в каземате Петропавловской крепости, об этом молебне есть всего одна фраза: «На другой день гром пушек возвестил какое-то чрезвычайное торжество; на Сенатской площади было молебствие; духовенство кропило святою водою, а вечером кавалергардский полк дал праздник шефу своему, императрице Александре Федоровне, на Елагином острову».

Казненные декабристы. Художник У.-Дж. Линтон

Наказав заговорщиков, правительство не репрессировало их близких. «Да не дерзает никто вменять их по родству кому-либо в укоризну: сие запрещает закон Гражданский, а более еще претит закон Христианский» – говорилось в вышеназванном рескрипте. Через сто лет этот закон в нашей стране перестал соблюдаться. Консервативные, охранительные настроения были свойственны Жуковскому как в общественной, так и в личной жизни. Конечно, в числе многих других, кому он помог, просил он царя о помиловании декабристов, хотя дела их совершенно не одобрял. Даже выступал за смертную казнь и считал, что казнь пяти декабристов была обоснованной и справедливой. И приблизила их к Богу.

Он описывал казнь поэтически и возвышенно: «Уничтожить казнь? Нет! Страх казни есть то же в целом народе, что совесть в каждом человеке отдельно. Не уничтожайте казни, но дайте ей образ величественный, глубоко трогающий и ужасающий душу… Дайте ей характер таинства, чтоб всякий глубоко понимал, что здесь происходит нечто, принадлежащее к высшему разряду, а не варварский убой человека, как быка на бойне… Казнь не должна быть публичной… Она должна быть окружена таинственностью страха Божия… Пусть накануне казни призовут христиан на молитву по церквам о душе умирающего брата… Внутри темницы и на месте казни все должно