Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

не имею никаких известий об Александре Андреевне, ни от нее прямо, ни от тебя, – писал Жуковскому генерал Перовский с театра военных действий (Анапа, 22 июня 1828 г.). Напрасно стараюсь успокоить себя и уверить, что письма есть, но до меня не дошли. Предчувствиям не верю, но они меня не оставляют; последние известия были такие страшные». Жуковский должен писать ему обо всем подробно, где бы он ни был, письма его найдут, «разве буду на том свете; в таком случае скорого ответа не жди, но будь уверен, что и там буду я всегда твой и ее верный друг». Он ранен, просит друга написать Саше, что ему лучше (4 сентября 1828 г. из лагеря под Варной), что на днях будет здоров (24 сентября, Одесса), и пеняет на Жуковского, что тот встревожил Воейкову печальной вестью; это ей вредно. Она написала Перовскому, что 1 октября едет в Пизу. «Снабдил ли ты ее всем нужным? – беспокоится Перовский. – В противном случае напиши мне, я тебе отсюда в состоянии отвечать удовлетворительно» (28 сентября, Одесса). Но никто и ничто уже не могло помочь Светлане. В феврале 1829 года силы стали ее покидать окончательно. Она умирала. Не решаясь открыть это Жуковскому, она написала о своем положении Перовскому.

Удивительно, но Жуковский спокойно, с каким-то умилением ждал смерти Саши, писал о том ей самой: «J’ai lu votre lettre a Peroffsky: Il faut vous perdre». (Я читал ваше письмо к Перовскому; придется вас потерять. – Фр.); и в другом: «Alexandrine, mon ange! Peut-etre vous etes deja mon ange sous tous les rapports!» (Александрина, мой ангел! Может быть, вы уже мой ангел во всех отношениях! – Фр.) По-видимому, к идее смерти светлой, освобождающей он привык, кончина Маши его осветила, он так проникся верой в «небесное товарищество», что говорит об умирающей, как будто она была уже нездешней. «В мыслях я уже с нею простился… Я точно теперь в таком положении, как бы сам готовился оставить землю и перейти в другую жизнь… Наш здешний мир переходит на ту сторону. Все отделяется от жизни. Остается одна строгая должность» (к Тургеневу 14/26 февраля 1829 г.). Получив подтверждение о смерти Саши 16 марта 1829 года, он написал Александру Тургеневу: «Нежнейший товарищ моей души оторвался от нее, …и для меня навсегда с нею исчезла самая близкая родная душа. С 15‑летнего возраста до теперешнего времени была она во всем моим прелестным товарищем. Сперва как милый, цветущий младенец, которым глаза любовались в такое время, когда душа расцветала; потом как веселая, живая, беззаботная, как будто обреченная для лучшего земного счастия, как сама ясная надежда. Как была она мила в своей первой молодости! Точно воздушный гений, с которым так было весело мне в моем деревенском поэтическом уединении. Потом – как предмет заботы и сострадания, как смиренная, но всегда веселая, при всем своем бедствии, жертва Воейкова. Все это пропало; от всего этого осталась последняя минута ее, светлая, возвышающая душу. Перед этою минутою молчит сожаление об ней. Как жалеть об ней? Можно сказать, что жизнь к ней не коснулась; она посреди всего житейского прошла чистою, без усилия, по одной младенчески непорочной природе своей».

Саше было всего 32 года. Зейдлиц занимался похоронами, и она упокоилась на греческом православном кладбище в Ливорно. Зейдлиц заказал крест с распятием и плиту белого мрамора с теми же словами из Евангелия, как и на могиле ее старшей сестры Марии Мойер в Дерпте: «От Иоанна (XIV, 1–4) “Да не смущается сердце ваше; веруйте в Господа и Мя веруйте”».

Жуковский, бывая в Италии, всегда посещал могилу племянницы. Он писал давнему поклоннику Александры Тургеневу: «И можно сказать, что между их могилами та же разница, какая между их наружностью. Для одной умершей – небо Лифляндии и тихий уголок подле большой дороги, за которой поле, покрытое жатвою; природа простая и приятная, как ее тихие свойства; над другою – голубое небо Италии с его яркими звездами и благовониями юга, очаровательными, как ее милое, восхитительное ребячество, как поэзия ее сердца».

Когда-то, еще в 1815 году, Василий Андреевич Жуковский сделал перевод стихотворения Ф.-Г. Ветцеля «Wenn die Rosen blühen», его положил на музыку немецкий композитор Август Генрих Вайраух (Weyrauch), живший в Дерпте и очевидно часто встречавшийся и со Светланой, и с В. А. Жуковским. Эта песня-романс станет любимой на всю жизнь у Александры Андреевны… грустное и печальное предсказание будущего.

Розы расцветают,

Сердце, отдохни;

Скоро засияют

Благодатны дни.

Все с зимой ненастной

Грустное пройдет;

Сердце будет ясно;

Розою прекрасной

Счастье расцветет.

Розы расцветают —

Сердце, уповай;

Есть, нам обещают,

Где-то лучший край.

Вечно молодая

Там весна живет;

Там, в долине рая,

Жизнь для нас иная

Розой расцветет.

1815

Жуковский не оставил семью Светланы без помощи, взяв на себя заботу о ее четырех детях-сиротах. 16 апреля 1829 года писал Елагиной: «Христос воскресе, милая Дуняша! Счастливы мы, что можем сказать такое слово на гробах Маши и Саши! Послезавтра еду в Дерпт повторить его их несчастной матери. На днях получил письмо от Зейдлица из Сестри близ Генуи. Дети едут на родину: они остановятся на неделю в Женеве, где Андрюша оставлен матерью и будет оставлен на несколько лет в пансионе. Они потом остановятся в Дерпте; оттуда в Петербург. Две старшие помещены будут в институт. Императрица, которая любила их мать, берет их на свое попечение… Меньшая, Маша, вероятно, если этого Ек. Афан. захочет, останется y своей бабушки; a потом, когда войдет в лета, отдадим ее в Смольный монастырь. Дочки Александры получили хорошее образование, сын тоже обучался, но в силу своих слабых умственных способностей далеко не пошел. Вот такая история одной прекрасной жизни…

16 июня 1839 года скончался ее муж Александр Федорович Воейков, но не вдовцом, после смерти Светланы он снова женился. Жуковскому рассказали, что в бумагах этого почти всеми презираемого человека нашли записки и счета, о которых никто не знал, оказывается, он в течение многих лет содержал несколько бедных вдов и сирот, тратя на это в месяц до ста рублей. Жуковский был поражен. Воейков даже не пытался поправить этим свою репутацию! Он не гнался за славой доброго человека, хотя, как видно, был им… «Вот и разгадывай тут природу человека!» – думал Жуковский. Эта весть обрадовала его. Воейков словно перечеркнул все содеянное им зло…