Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

Лес нас в ту ночь берег, и я понятия не имею, чем мы ему приглянулись. Может, у него просто нашлись дела поинтереснее, но ни одна ветка не хрустнула под ботинками, седой мох глушил наши шаги, и даже шестикрылая мелочь помалкивала в высоких кронах. Я шел, прислушиваясь к темноте обычными человеческими ушами, и размышлял о том, что где-то там, позади, среди перевернутых шатров, бродит сейчас хромая тень с посохом — живая, раненая и знающая теперь про меня куда больше, чем мне хотелось бы.

В какой-то момент впереди показался лагерь.

А потом за черной стеной стволов проклюнулись огни, и мы вышли на вырубку перед забором. Еще с опушки я понял, что нас ждали.

— Идут! Идут! — раздался сорванный мальчишеский голос с вышки. — Дядь Степан, идут!

В воротах стояли люди. Много людей. Похоже, лагерь этой ночью опять не ложился. Керосинки качались над головами, выхватывая из темноты лица, а впереди толпы я разглядел Степана. Банданы на нем не присутствовало, и без нее его лысина как-то беззащитно блестела в свете все тех же ламп. Рядом, кутаясь в свой вечный платок, стояла Маргарита Петровна.

— Лиза!.. — она увидела сверток на руках у Андрея и качнулась вперед всем телом. — Лизонька! Живая⁈

— Живая, — кивнул Андрей.

И на секунду, на одну короткую секунду, все действительно получилось так, как в кино.

Толпа разом выдохнула. Кто-то засмеялся, другие захлопали, Маргарита Петровна уже бежала к Андрею, на ходу стягивая с плеч платок, чтобы укрыть и закутать девушку, Степан шагнул навстречу, раскидывая руки, а лица толпы сияли едва ли не ярче ламп в их руках. Мы смогли. Мы дошли до логова, мы забрали своего человека у тварей, мы вернулись.

Столь томительное, наполненное нервными переживаниями ожидание вдруг обернулось для лагеря самым настоящим чудом.

А потом фонарь с вышки повело ниже, и луч света прошелся по волокуше.

Тишина, кругами по воде, расползлась от ворот. Те, кто стоял ближе, замолчали первыми, за ними следующие, и следующие за ними. Вскоре смех стих где-то в задних рядах. Степан остановился на полушаге. Я видел его взгляд. Как он смотрит сначала на жерди, потом на куртки, затем на то, что лежало на них лицом к небу, и как у него медленно, старчески опускаются руки.

— Кто, — сказал он. Даже не спросил. Просто сказал.

— Алексей, — ответил Евгений.

Закричала женщина.

Я не увидел, откуда она вырвалась. Толпа сама расступилась, выдавливая ее вперед, к воротам. Светловолосая, в накинутой на ночную рубашку мужской ветровке, она бежала к волокуше так, что двое едва успели убраться с дороги. И ее крик… просто звук на одной ноте, от которого у меня внутри что-то оборвалось и падало, падало, падало.

Она упала на него сверху, прямо на пробитую грудь, вцепилась в рубаху и стала трясти. Сначала сильно, требовательно, будто наш герой просто не вовремя заснул, а потом все слабее и слабее.

— Леш… Лешенька… ну ты чего… ну вставай, чего разлегся-то… Леш…

Никто не двигался. Сорок человек стояли вокруг и смотрели, и никто, включая меня, не знал, куда нам девать наши внезапно столь лишние руки.

Первым решился Евгений. Он присел рядом с ней на корточки и заговорил негромко, но так, чтобы услышали все:

— Он нас спас. Всех шестерых. Их было восемь… монстров, они нас зажали у ручья, а он один пошел на них. Один, с дубиной. Я разного повидал… — Евгений на секунду замолчал. — Такого не видел. Он просил передать тебе, что погиб не трусом. Передаю: твой муж погиб не трусом. Твой муж — один из самых храбрых людей из всех, кого я знал.

Не думаю, что она услышала хоть слово. Она лежала щекой на его груди, гладила пробитую рубаху и повторяла свое «ну вставай». Зато остальные услышали. И я видел, как в них оседают слова отставного военного. Как у мужчин каменеют лица, а женщины прижимают к себе детей, и как страшная, пусть и простая арифметика — мы забрали у них одну, они забрали у нас одного — становится единственным предметом их размышлений.

Маргарита Петровна стояла над волокушей, прижав платок ко рту, и по ее лицу катились слезы. Лизу она так и не укутала. Платок понадобился ей самой.

— В лазарет, — тихо распорядился Степан. — Лизу в лазарет, живо. Наталья где? Наталья, воды горячей… Остальным… по домам. Всем по домам, я сказал!

Никто, конечно, никуда не пошел.

Мы стояли в воротах — шестеро ушедших минус один, — и я никак не мог отвести взгляд от женщины, гладившей мертвую рубаху, и почему-то думал про то, что куртка Алексея так и осталась на Лизе. Он ушел в одной рубахе и в ней же вернулся.

Радости той ночью не было ни у кого. Мы победили, наверное, особенно если посмотреть в отчет какой-нибудь игровой миссии: цель операции достигнута, потери один к восьми. Отличный размен, блестящий результат!

Я бы очень хотел найти того, кто пишет такие отчеты, и заставить его постоять той ночью в воротах.

Прошло несколько дней.

Алексея мы не похоронили. Это решилось даже как-то без собрания и голосования: когда Степан заикнулся про место у дальнего края вырубки, жена Алексея сказала короткое «нет» — всего одно слово, очень спокойно, — и все почему-то сразу поняли, о чем она. Хоронят мертвых, обычно, там, где остаются, чтобы навещать. А мы оставаться не собирались. Мы вернемся домой. Когда-нибудь, как-нибудь, вопреки всей физике Андрея, и Леха вернется с нами. Тело завернули, вынесли в дальний ледник за домиками, и Евгений лично навесил на дверь засов.

Никто не спорил, зачем или почему. По-моему, эта дурацкая, ни на чем не основанная уверенность, что нам удастся вернуться, берегла лагерь надежнее любого забора.

А тот между тем рос буквально на глазах.

Лагерь готовился к осаде и впервые не понарошку. Снаружи, вдоль всей северной стены, уже протянулся ров. Неглубокий, всего по пояс, зато с заточенными кольями на дне. Но на этом работа не ограничилась, и над ним с рассвета до темноты стоял мат, стук лопат и чавканье мокрой глины. Степан командовал сменами, Евгений — всем остальным.

У кухни развернулся целый оружейный цех. Там строгали древки, вываривали и скручивали какие-то жилы для тетив, а Андрей с обгоревшими бровями пропадал у костра, где они с Павлом на пару пытались научиться закаливать наконечники. Дозоры выставляли парами, а ворота на ночь закладывали толстым брусом.

Про гноллов в лагере теперь говорили вслух без всякого стеснения. Легенда