Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

привык к тому, как он со мной разговаривает. Если вкратце, то как с умалишенным. Ну или как взрослый с двухлетним, используя разве что короткие, отдельные слова или рубленые фразы. Сейчас же он, кажется, решил распахнуть свои шлюзы красноречия, но я все равно ни черта не понимал.

— Artuae! Kenoha! Kenoha kuie ih kenail! — он тряхнул меня так, что лязгнули зубы. — Kenai ola kuae sauraenae maelhiaho, kene ue? Kuamo soa sauraenae-kavisail!

— Патко. Патко, погоди…

Куда там. Он выпустил мои плечи, метнулся к столу, смахнул с него миску, ткнул пальцем в пол, потом за стену, где постепенно темнело иномирное небо, и ничуть не торопился тормозить:

— Ma kenai haaoten ef! Kene ue? Haai ef! Kenai haaoten ef, kuae naeru in iho ola… tiesa aevraerato uo aen! Kene ue? Tiesa soa aevraerato aen!

Я вылавливал из потока редкие знакомые слова. Naer — приходить. Tiesa — вода. Ef — назад. Остальное звучало длинным, певучим и совершенно непонятным мне набором звуков.

Я ведь действительно несколько лет старательно учился на переводчика. Нас всегда учили, что достаточно провести от трех месяцев до полугода в среде носителей, чтобы начать понимать бытовой язык. Увы, у меня даже месяца не набралось. У меня было две недели, десяток исчирканных листов и старик, который отчаянно пытался что-то до меня донести.

Горн запел снова. Во дворе кто-то заорал, хлопнула дверь клуба.

— In kena! — рявкнул я и для верности постучал себя по лбу. — Не понимаю! In kena! Graeli! Гноллы! Там!

Кажется, это подействовало.

Патко замер на середине слова. Постоял пару секунд, глядя на меня, и что-то в его лице погасло.

— Ae, — сказал он тихо. — Ae, Artuae.

А потом взял с полки бутылку с колодезной водой.

Я решил, что старик просто счел, что сейчас самое подходящее время, чтобы попить. Не угадал. Патко вытащил из-под лавки жестяной тазик, в котором Маргарита Петровна обычно отмачивала его бинты, поставил тот на середину пола и вылил туда всю бутылку. Он опустился на колени, порылся в кармане и достал два шарика для настольного тенниса.

Их он утащил накануне из клуба, где на подоконнике с приезда пылилась коробка от ракеток. После чего весь вечер катал по циновке, щелкая ногтем и слушая звук с видом человека, которому выдали мегаотвертку «Доктора Кто».

Патко положил шарики на ладонь и показал на меня.

— Kenai.

Что означало безликое множество — «Вы».

Потом кивнул на окно. За мутным стеклом по двору метались люди с фонарями, кто-то тащил ведро, у ворот уже стоял Степан и махал руками. Сорок человек, разбуженных горном посреди ночи.

— Kenai, — повторил старик и снова показал шарики.

Он опустил их в тазик и придавил пальцами ко дну. Подержал немного и убрал руку.

Оба шарика тут же выскочили на поверхность.

Сперва я подумал, что Патко немного неверно меня истолковал. Так что он проделал простейшую манипуляцию во второй раз. Потом третий, попутно с надеждой вглядываясь мне в глаза.

Банальный закон Архимеда… помноженный на непонятную мне магию.

Меня пробила мелкая дрожь.

— Ты понял, как нам вернуться обратно? — я сглотнул и добавил из своего нищего арсенала: — Šefu. Naeri. Taekai.

Дом. Возвращение. Мы.

Патко кивнул.

А потом схватил карандаш и лист. Бумаги после всех занятий оставалось не так много, так что рисовал он поверх наших кривых человечков. Круг. Рядом еще круг, с обкусанным боком. Половинка, тонкий серп и снова полный круг, пока не изобразил, от края до края листа, весь лунный цикл. Затем ткнул в центр так, что хрустнул грифель, поднял палец к потолку, потом к окну с темнеющим небом, и произнес:

— Nua noerae.

Сегодня. Этой ночью.

Я поднял голову. Там, где-то в вышине, застыла полоса неба, а в ней висело что-то белое и раздутое, наполовину съеденное облаком.

В тот момент я сомневался, что правильно понял его логику и что в ту ночь нас всех должно было вышвырнуть обратно в нашу привычную реальность.

Просто потому, что мы для этого мира так же чужды, как пластиковый шарик для воды.

И тут мне на глаза попался краешек татуировки.

— Ma? — я ткнул себя пальцем в грудь и кивнул на тазик. — Я?

Улыбка Патко сошла на нет.

Старик подобрал с воды один шарик, взял мою левую руку и разогнул мне пальцы. Вложил шарик в ладонь. Накрыл чуть дрожащие пальцы своей, сухой и жесткой, как деревяшка, ладонью, и опустил обе наши руки в тазик.

Патко снова затараторил:

— Hioka kavis kasuo kat, ka ih oa sauraenael, Artuae. Tiesa in aevraerato kat aen. Kualas kenai naerohen — in kena.

— In kena, — эхом ответил я. — Не понимаю.

Старик закатил глаза и чуть было не зарычал:

— Kavis. — постучал он по моему предплечью с татуировкой. — Ka. — ткнул мне в грудь. — Ola. — и затем махнул ладонью в сторону пола.

Метка. Ты. Здесь.

Всего три слова. И одновременно целый ворох мыслей. Я, наверное, должен был в первую очередь испугаться, но почему-то мне кажется, что тогда я испытал несколько иную эмоцию.

— Ты можешь ее забрать? — я показал на метку, затем сделал жест «снять», который мы уже несколько раз использовали при обсуждении других тем.

Патко некоторое время помолчал. Потом провел ребром ладони по своему предплечью, снял с него что-то невидимое, показал мне пустую горсть и сказал раздельно:

— Aeoka ka volane. Ma aevraerota kavis.

Vol — хотеть. Aevraer — уносить.

Скорее всего, если перевести несколько фривольно, то он сказал нечто вроде: «Если ты хочешь — я заберу».

Я выдернул руку из его ладони и отшатнулся в сторону. Сам тогда не понимая почему.

— Патко, я…

Горн запел в третий раз.

Куда ближе и намного отчетливее.

Патко повернулся к окну и устало помассировал лицо.

— Graeli, — произнес он. И дальше зло, но без особой тревоги процедил: — Graeli muel, ma sini intuerae, aukaenae il nelae. Kuamo oenai. Ma oenai in oltaigron. Kaerver kornaegaenoho dagrodae-hentut, taemaen tontiu Graeli. Ma kenai nihvaerohon esi haai.

— In kena, — я уже почти орал на него, хоть и понимал, что это неправильно. — Нарисуй!

Он выдохнул, глянул на меня исподлобья и снова взял карандаш.

На чистом углу листа появились двое: длинный человечек в полный рост и рядом маленький, ему по пояс. Патко ткнул в маленького, сказал «Graeli» и отмахнулся: «in vaeraeo».

Не опасно.

Потом принялся лихорадочно, схематично дорисовывать напарников маленькому человечку. Один, три, восемь, дюжина, — рисовал до тех пор, пока карандаш не начал рвать бумагу, затем