Путешествие - Кирилл Сергеевич Клеванский

А еще над всем этим магическим великолепием, далеко впереди, застыло то самое чувство неправильности. Уже не едва ощутимое, как ночью, а вполне четкое, пусть и размытое, как зарево над утренним городом.

Я отпустил Шепот и открыл глаза.

— Они прошли здесь еще до рассвета. Четверо или пятеро, вдоль воды, — доложил я, едва шевеля губами и чуть ворочая языком. Так что остальные больше вглядывались мне в рот, чем слушали ушами. — Сейчас в округе чисто, но впереди… Впереди их дохрена. Там намного больше, Евгений, чем я видел, когда искал растение для Жеки.

— Насколько больше?

Я какое-то время подбирал слова, пока не махнул на это дело рукой. Как увидел, так и скажу. Самому все равно ничего не понятно.

— Как зарево. Не сосчитать.

Евгений помолчал, глядя на север, потом коротко кивнул:

— Дойдем, посмотрим. А пока подъем.

Дошли мы к середине дня. Вымотанные бродом, обходами и моей палкой, задававшей всему отряду темп раненой черепахи. Последние полкилометра мы и вовсе ползли. В самом буквальном смысле. Продирались на локтях, по гребню, заросшему лесом, туда, где, как нам казалось, открывался недурный обзор.

Ветер по-прежнему играл за нас, и я готов был расцеловать его в обе воздушные щеки.

А потом заросли кончились, и мы увидели.

Стойбище расположилось под нами в широкой лощине, зажатой между каменистым холмом и крутым осыпным склоном. И первым, что я почувствовал, был не страх. Стыд. Мне стало стыдно за то, как легкомысленно мы все произносили слово «стойбище» или «логово», представляя себе что-то вроде стоянки бомжеватых собак у костерка.

Их «поселение» скорее напоминало поселок. Десятки укрытий из жердей и шкур, лепившихся друг к другу вдоль подножия склона; загон с какой-то мелкой скотиной; коптильные ямы, над которыми стелился жирный дым; и всюду, между шатрами, у ям, у большого центрального костра — серые поджарые фигуры.

Много.

Я начал считать, сбился на четвертом десятке и бросил это пессимистичное занятие. От точных цифр становилось только хуже.

На плоском валуне у костра, неподвижный, как часть пейзажа, сидел тот самый… пусть будет Шаман. Даже с большой буквы. Как имя собственное или отличительная черта его ублюдочной личности, портящей наш незапланированный квест-пикник.

Даже отсюда было видно, какой он мелкий и облезлый рядом с сородичами… и как вокруг навершия его посоха вьется золотая мошкара из огоньков маны.

А у костра, шагах в десяти от валуна, стоял столб. Около него, обвиснув на веревках, едва держалась на полусогнутых ногах Лиза.

Живая.

Я увидел, как она переступила ногами, и только после этого разжал зубы. Ее раздели догола, и даже с гребня было заметно, что бледная кожа расписана ссадинами и полосами кровоподтеков; коротко стриженная голова свесилась на грудь, но она все еще стояла, а не висела. Дышала. Меня замутило, и я усилием воли отвернул взгляд.

— Ублюдки, — одними губами сказал Колян рядом. — Что они с ней…

— Живая, — оборвал его Евгений. — Остальное потом. Приглядитесь внимательнее.

Я посмотрел. И через пару мгновений понял, что отставной военный имел в виду. Внутри у меня стало совсем холодно.

Лиза стояла, как бы это ни звучало, слишком удобно. Столб врыли не в центре гнезда, не у шатров, а на открытой полосе между костром и южным краем лощины. К ней вела чистая, просматриваемая прогалина. А по обе стороны этой прогалины, в тени крайних укрытий, лежали гноллы. Не спали, не возились у ям, а именно лежали, причем мордами к югу.

— Это… ловушка? — тихо поразился я. — Они ее специально так выставили? Чтобы мы увидели?

— Скорее всего, — Евгений опустил голову на скрещенные руки. — Другой мир или планета… они явно не первый раз делают нечто подобное. Если бы прошли по этому коридору, то… ну, вы сами понимаете.

— Да откуда им вообще знать, что мы придем? — прошептал Алексей. Голос у него подрагивал.

— Оттуда, что они не звери, — сказал Андрей. — Мы все никак не привыкнем, да? Они не звери, парни… и Марфа. Это какие-то полуразумные фэнтези твари. Арчи, настало твое время. Давай, подсказывай, как сделать красиво.

— У меня без радостных новостей, — сказал я через силу. — Патко подсказал, что у этого Шамана тоже метка. Хрено-магическая поеб… ерунда. Так что может быть так, что у него есть способ, как нас заранее заметить… — я поднял рукав; чернильный узор медленно шевелился. Марфа, увидев это впервые, издала короткий сдавленный звук. — … и тогда я для него вообще как большой неоновый указатель.

Минуту, две, три, почти десять все молчали. Внизу, в лощине, тонко и страшно взлаял гнолл, ему ответили еще два, и снова стало тихо, только дым тянулся над ямами.

— Значит, в лоб нельзя, тихо нельзя, с магией нельзя, — отрывисто перечислила Марфа. Она лежала чуть левее и последние минуты смотрела не на Лизу и не на гноллов. Она не сводила взгляда со склона. — Хорошо, что я пошла, да? А то, знаете, не женское дело. Все такое. Хотите прогуляться со своими мужскими причиндалами к прямоходящим крысо-собакам или послушаете бесполезную женщину?

— Выкладывай давай, — ненадолго прикрыл глаза Евгений.

К этому моменту мы пролежали на гребне уже почти час. Солнце успело перевалить зенит и начать долгий спуск, гноллы внизу дважды сменили караулы у прогалины, а Марфа все это время, как живой сканер, молча гоняла взгляд по склону.

— Осыпь, — Марфа подбородком указала на крутой склон над дальним краем гнезда. — Видите, где серый язык между двумя соснами? Свежий выпор, кромка совсем недавняя, крупный обломочник на мелкой подушке. Весь этот язык держится на честном слове и вон на той плите. Видите, торчит, как гнилой зуб? Это замковый камень. Если выбить его или поджечь под ним дерновую подушку так, чтобы та поплыла… Половина склона уедет вниз, аккурат на дальний край стойбища. Всех не похоронит, даже не надейтесь. Но шума, пыли и паники будет достаточно. Вряд ли им, если они действительно недостаточно разумны, будет до своей ловушки.

— А Лиза? — быстро спросил Колян. — Ее не заденет?

— Столб у южного края, осыпь сойдет на северный. Там почти сотня метров, — Марфа прищурилась, пересчитывая что-то по одной ей ведомой формуле. — Заденет, только если я отупела за те дни, что провела в вашем далеким от изысканности обществе. Но я пока еще держусь.

Евгений долго смотрел на серый язык осыпи, на плиту-«зуб», на прогалину-ловушку. Потом на меня.

— Штейн. Ветер к вечеру переменится?

Я снова закрыл глаза. За время, проведенное на гребне, колодец успел нацедить каплю обратно, и тут же безропотно ее отдал.

Ветер