Юрист с Рублёвки. Том 1 - Дмитрий Лим

Ну а она, как я понимал, и была той самой Ириной, новой женой Сергея.

Всё это я проанализировал за секунду!

— Доброе утро. — Я протиснулся мимо опеки в квартиру. — Меня зовут Алексей Дмитриевич Смирнов, я юрист Галины Ивановны Соколовой. Прошу прощения за опоздание.

Тут же я увидел Оксану, которая держала в руках телефон, но не видел, снимала ли она бабу Нину и Машу. Девочка находилась за спиной взрослых и выглядела опрятно, я бы даже не сказал, что она была чем-то обеспокоена. Сидела себе на табуретке и рисовала.

Женщина с папкой (которую, как я позже узнал, звали Наталья Петровна) посмотрела на меня с выражением, которое я видел у чиновников сто раз: «Ещё один».

— Мы не предупреждали о приходе юриста, — сказала она.

— А нас никто не предупредил, что визит опеки будет на несколько часов раньше обещанного, — ответил я. — Тем не менее она готова, как видите.

Она на это ничего не ответила, и я быстренько осмотрел комнаты. Всё было в том состоянии, в котором я просил: чисто, аккуратно, посуда перемыта, продукты убраны, детские вещи разложены. Аптечка стояла на верхней полке шкафа, недоступная для ребёнка. Фотографии состояния квартиры, которые Галя сделала утром, лежали на столе рядом с копией заявления об отмене заочного решения.

— Галина Ивановна, — обратился я к Гале, — покажите, пожалуйста, фотографии, которые вы сделали сегодня утром.

Галя протянула опеке телефон с галереей снимков. Наталья Петровна листала их молча. Вторая сотрудница, с бланком, заглядывала через её плечо.

— Итак. — Вера Алексеевна подала голос первой. — Юрист тут к нам пожаловал, в квартире прибрались… и что⁈ Решение суда уже вынесено!

— Вера Алексеевна, здесь смешивают две разные процедуры, — ответил я. — Первая — исполнение решения суда о передаче ребёнка. Его проводит судебный пристав-исполнитель с участием опеки и лица, которому ребёнка передают. Вторая — чрезвычайное отобрание по статье семьдесят семь при непосредственной угрозе жизни или здоровью. Для него нужен отдельный акт уполномоченного органа и реальная опасность, не терпящая отлагательства.

Я повернулся к женщине с папкой:

— Как вас?

— Наталья Петровна.

— Наталья Петровна, что именно вы делаете сегодня?

— Проверяем условия проживания ребёнка, — ответила она после короткой паузы. — Результаты передадим руководству и, если будет возбуждено исполнительное производство, судебному приставу. При выявлении непосредственной угрозы будем решать вопрос по статье семьдесят семь.

— Отдельный акт о немедленном отобрании уже вынесен?

— Нет.

— Судебный пристав здесь присутствует? Постановление о возбуждении исполнительного производства Галине Ивановне вручали?

— Нет. Сегодня только проверка.

— Значит, сегодня вы осматриваете условия, но ребёнка по судебному решению не передаёте.

Вера Алексеевна шагнула вперёд:

— Мне передадут! Я бабушка! Я забираю внучку!

— Нет, — парировал я. — В решении указано другое лицо. — Я раскрыл копию. — «Передать ребёнка отцу, Соколову Сергею Васильевичу». Вас в резолютивной части нет. Где отец?

Наступила тишина. Все переглядывались, а я смотрел на Ирину. Она явно знала, где Сергей, но молчала.

— Сергей Васильевич отсутствует, — произнесла Наталья Петровна. — По телефону он подтвердил, что готов принять ребёнка, но сегодня приехать не может.

— Тогда и принудительной передачи сегодня быть не может, — сказал я. — А статья семьдесят семь применяется не из-за бедности или вчерашнего беспорядка, а при реальной непосредственной угрозе. Давайте фиксировать то, что есть сейчас.

Я повернулся к участковому:

— Прошу принять объяснения присутствующих и отразить в служебном рапорте состояние квартиры и ребёнка. Маша здорова на вид, продукты есть, опасных условий нет. Это исключит споры о том, что кто-то увидел сегодня.

Участковый посмотрел на опеку, потом на меня.

— Обстановку и объяснения зафиксирую, — сказал он. — Это могу.

— Эй, юрист, — Вера Алексеевна подалась вперёд. — У нас решение суда!

— Оно существует, — согласился я. — И мы не делаем вид, что его нет. Сегодня подадим заявление об отмене заочного решения, ходатайство о восстановлении срока и просьбу приостановить исполнение. Адрес в судебных извещениях неверный: квартира восемьдесят четыре вместо сорока восьми. Галина Ивановна узнала о деле только при визите опеки. Но пока суд не вынес новое определение, мы не препятствуем законной проверке и всё фиксируем.

Наталья Петровна прочитала копии документов и вернула их мне.

— Мы составим акт обследования жилищных условий, — сказала она. — Повторная проверка — через неделю, в следующий понедельник.

— Галина Ивановна будет дома. И я буду рядом, если понадоблюсь.

— А решение? — не унималась Вера Алексеевна.

— Его исполнением займётся пристав в установленном порядке. Сегодня нет ни пристава, ни отдельного акта по статье семьдесят семь, ни самого отца. Поэтому сегодня Маша остаётся дома.

Маша, которая всё это время рисовала, сидя на табуретке, подняла голову. Она посмотрела на бабушку Веру Алексеевну и улыбнулась.

В общем, Наталья Петровна заполнила акт. Вторая сотрудница записала показания Нины Николаевны и Оксаны. Участковый закончил служебный рапорт, где было зафиксировано: «Квартира чистая, продукты в наличии, ребёнок опрятный, внешних признаков угрозы жизни и здоровью не установлено». Вера Алексеевна стояла у стены и молчала. Ирина молчала рядом с ней.

Они ушли в одиннадцатом часу. Галя закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Оксана присела рядом и обняла её. Нина Николаевна пошла на кухню ставить чайник.

Маша продолжала рисовать, и я наконец увидел, что там было на листочке: дом с трубой.

Я не остался пить чай, как бы меня ни упрашивали. Оксана за то время, пока я консультировал Галину о дальнейших действиях (хоть и повторно, конечно), не сводила с меня взгляда. Это я чувствовал пятой точкой. Иначе это было не описать.

Затем я подошёл к окну и увидел, что Наталья Петровна и вторая сотрудница направлялись в сторону автобусной остановки. Участковый сел в свою «Ладу» и, что-то сказав Ирине, уехал. А вот сама Ирина и Вера Алексеевна задержались во дворе. Ирина открыла дверь серебристой «Тойоты» и села на водительское сиденье, но двигатель не завела. Вера Алексеевна стояла у пассажирской двери и разговаривала с ней через открытое окно. Я видел их из подъезда. Видел, как Вера Алексеевна стучала кулаком по крыше машины, но они не уходили.

Попрощавшись со всеми, я вышел на улицу, услышал, что они кричали друг на друга, но замолкли, как только меня заметили. Вера Алексеевна развернулась, и я увидел на её лице то, что видел у многих людей, проигравших первый раунд: злость пополам с расчётом. Она уже проиграла: ребёнка не забрали, акт оказался не в её пользу. Но она уже готовила следующий ход.

— Смирнов. — Она произнесла мою фамилию