Красный бриллиант - Алекс Хай

— И фасоны одежды, под которой предполагается это носить… — едко заметил Болин.

Щит был надёжным, но весил почти килограмм и восстанавливался больше минуты. На поле боя это и правда могло стать спасением, но на официальном приёме — вряд ли.

Осипов представил инвентарный регистратор. Серебряная пластина считывала номер артефакта, фиксировала владельца, дату осмотра и остаточный заряд. Никаких лент, света или превращений. Устройство просто шесть раз подряд правильно зафиксировало всё, что ему показали.

Болин вышел следом за ним.

Его складной восстановитель клейм состоял из десятка платиновых лепестков, золотого сердечника и подвижного обода. Прибор охватывал повреждённую печать или металлическое клеймо, запоминал неповреждённые участки и возвращал смятому краю исходную форму за счёт работы стихийных сил.

Комиссия подготовила серебряную печать с глубоким ударом возле герба. Лепестки сомкнулись. Болин медленно повернул обод. Металл выправился без нагрева и почти без следов вмешательства.

Почти — возле короны осталась тонкая риска.

Юлиус Карлович увидел её одновременно со мной.

— Повреждение проходит через старую трещину, — сказал он. — Дальнейшее восстановление потребует снять слой металла. Я мог бы это сделать, но тогда уничтожил бы часть подлинной поверхности…

Он замолчал, хотя мог попытаться спрятать недостаток и получить более эффектный результат. Ковалёв одобрительно кивнул.

Восьмым выступал Орлов.

Григорий Андреевич поставил на стол овальный ковчежец из платины, золота и тёмно-синей эмали. На крышке сиял двуглавый орёл. Павел открыл внешний замок, и внутри поднялась прозрачная защитная оболочка.

— Малый хранитель предназначен для перевозки особо ценных предметов императорской коллекции, — сказал Орлов. — Он поддерживает постоянную среду, гасит физические и магические воздействия, регистрирует любое вскрытие и способен три часа сохранять содержимое даже при полном разрушении внешнего корпуса.

В ковчежец поместили старую эмалевую миниатюру. Испытательная машина ударила по стенке. Затем футляр нагрели, охладили и поместили внутрь подавляющего контура. Оболочка дрогнула, но не погасла.

Когда крышку открыли, миниатюра осталась неповреждённой. По залу пронёсся одобрительный шум.

Изделие было сильным, точным и достойным императорского собрания. Павел сумел спрятать соединения под эмалью, сохранив доступ для ремонта.

Я мог не любить Григория Андреевича и во многом подозревать. Но его работа от этого хуже не становилась.

— Благодарю, — сказал Оболенский. — Дом Фаберже.

Отец поднялся.

Я взял футляр с «Мерой» и понёс его к демонстрационному столу. Левая рука уже позволяла держать лёгкие предметы, но Василий всё равно забрал футляр у меня на середине пути.

— Я сам.

Сказано было тихо — так, что услышал только я.

— Разумеется.

Он положил перед комиссией складную лупу.

После ковчежца Орлова она выглядела почти бедно: платиновый корпус, золотые регуляторы, пять оправ с каменными пластинами. Ни герба, ни сияющей оболочки.

— Это «Мера», — сказал Василий. — Диагностический инструмент для проверки артефактов императорской коллекции. Он не заменит полноценного эксперта, но его задача — показать проблемные места в артефакте.

Хранитель коллекции чуть подался вперёд.

На демонстрационный стол вынесли пять предметов. Какие повреждения в них подготовила комиссия, нам, разумеется, не сообщили.

Первым был тяжёлый кабинетный хронометр. Василий раскрыл лупу, установил завязанную на изумруд земную пластину и медленно провёл прибором над корпусом.

В глубине оправы появилась тёмная линия.

— Перегружен земной канал, — сказал отец. — Внешне механизм работает, но при следующей полной зарядке крепление накопителя деформируется.

Эксперт снял заднюю крышку. Под накопителем обнаружилась тонкая трещина.

Вторым подали серебряный кувшин с водяным охлаждением. «Мера» показала яркий синий отклик.

— След наведённый, — произнёс Василий. — Водный канал исправен. Источник находится под основанием и относится к земле.

Под донцем нашли маленькую пластину, намеренно сместившую показания обычного датчика.

Третий предмет — брошь с воздушным защитным контуром — выглядел совершенно исправным. Василий сменил обод, повернул регулятор и нахмурился.

— Нельзя его активировать.

— Почему же? — спросила Мария Александровна, пряча хитрую улыбку за веером.

— Воздушное напряжение замкнулось внутри оправы, — пояснил Василий. — При раскрытии щита крайний камень разорвёт крепление.

Государственный эксперт подключил контрольный прибор. Несколько секунд смотрел на шкалу, затем поднял голову.

— Подтверждаю. Давление превышено вчетверо.

На четвёртом артефакте «Мера» обнаружила едва заметный разрыв золотого канала и остаток чужой энергии. Кто-то вскрывал корпус, восстановил соединение и постарался скрыть следы.

Оставался пятый — небольшая табакерка с эмалью и инкрустацией камней огненной стихии.

Василий проверил её один раз, затем сменил пластину и повторил осмотр.

В зале стало совсем тихо.

— Артефакт исправен, — сказал он.

Оболенский посмотрел в документы.

— Вы уверены, Василий Фридрихович?

Отец сложил лупу и в упор посмотрел на главу комиссии.

— Прибор не обнаружил ни повреждения, ни вмешательства. Разбирать исправную вещь ради того, чтобы обязательно найти неисправность, я не стану. Прибор показывает отсутствие отклонений.

Хранитель коллекции впервые за всю демонстрацию улыбнулся.

— Табакерка действительно полностью исправна.

Василий слегка поклонился комиссии и положил «Меру» в футляр. Я помог ему с застёжками, хотя пальцы плохо слушались. Совсем скоро, уже вот-вот — и будет итог.

Комиссия, впрочем, совещалась почти полтора часа.

Участников отвели в гостиную, где предлагали блюда и напитки. Болин снова не притронулся к еде. Осипов дремал — или делал вид — в кресле у окна. Французы тихо обсуждали возможные оценки.

Орловы сидели вместе поодаль с чашками кофе. Старший разговаривал с сыном о защитной оболочке и отмечал в протоколе улучшения. Оба казались всецело поглощёнными конкурсом. Интересно, знал ли старший Орлов, что на его след уже вышли?

Я невольно несколько раз посмотрел на дверь.

— Ждёшь кого-то? — спросил Василий.

— Результатов, отец. Хочется, чтобы всё это уже закончилось и появилась ясность.

Отец налил мне чаю и подвинул чашку к моей здоровой руке.

— Ты сделал всё, что мог?

Я посмотрел на него.

— Да.

— Я тоже. И это главное. Дальше судить не нам.

Возразить было нечего.

Наконец, двери открылись. Помощник Оболенского пригласил участников вернуться в зал.

На столе перед комиссией лежал итоговый протокол. Оболенский дождался тишины и начал объявлять оценки последнего испытания.

Фализ получил восемьдесят девять баллов. Шопар — девяносто. Патек — девяносто два. Бельский — девяносто три. Картье и Осипов получили по девяносто четыре.

— Дом Болина, — продолжил князь, — девяносто шесть баллов.

Юлиус Карлович поклонился. Результат позволял ему претендовать на место в призовой тройке.

— Дом «Орлов и сыновья» получает девяносто пять баллов.

Павел медленно выдохнул. Григорий Андреевич тихо поблагодарил комиссию. Очень высокая оценка, очень…

Оболенский перевернул последнюю страницу.

— Дом Фаберже получает девяносто восемь баллов.

Я замер, подсчитывая в уме итоговые результаты. Кто-то начал хлопать, но этот звук доносился до меня как из-под воды. В ушах шумела кровь.

Девяносто восемь. Три балла разницы.

Василий поднялся и поклонился комиссии. Я тоже встал, но стул