Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

с себя сажу и пыль, переоделся в чистую рубаху, которая была у него одна и служила выходной – на ярмарку ли съездить, на посиделки ли пойти с молодёжью, на крестины ли к кому, иль ишшо какой праздник – вынул спрятанные в узелке деньги, и, перекрестившись, вышел в путь.

Идти было недалёко, с час пути всего. Маланьин домишко стоял между двумя соседними деревнями, на Васильевом лугу, там, где мышковали по ночам филины. Облюбовали они это место, и в тёмное время завсегда доносилось с луга уханье и пересмешки ночных птиц. То ли ведьма их привадила, то ли мышей тут водилось в избытке, но затемно люди старались тут не ходить, ибо совы да филины сновали над головами и хохотали так, что жуть пробирала до мозга костей. Иван шагал по тенистому лесочку, солнце здесь не пекло и идти было приятно, свежий ветерок, приносимый с лесного озера, обдувал лицо, чирикали пичужки и жужжали пушистые добрые шмели, перелетая с клевера на кашку, с медуницы на короставник. Вот впереди заблестела зеркальная гладь, показалось Медвежье озеро. Почему его так прозвали, Бог весть, сроду тут никто медведей не видывал, но, знать, при стариках иначе было, коль уж такое названье ему дали. Иван не утерпел, подошёл ближе, склонился над водою – так хотелось освежиться. Чуть вдалеке от берега колыхались на тихих волнах кувшинки.

– Кто одолень-траву при себе носить станет, того сила нечистая не одолеет, – вспомнились вдруг Ивану слова его бабки Евдокии.

Он хмыкнул и, закатав штаны, шагнул в воду. Чай, к ведьме в дом идёт, так лишним не будет уберечь себя от неведомых сил.

– Что с тобой, Иван, ведь сроду в дивное не верил? – вдруг хохотнули над самым ухом.

Парень вздрогнул, огляделся и, так и не добыв заветного цветка, выскочил на берег.

– Что за чудеса творятся? Нет никого, а словно кто-то бает.

– Да как же нет-то? – обиженно раздалось сбоку, – Когда я туточки.

Иван повернулся на голос и увидел девицу. Она сидела в зарослях рогоза, у самой кромки озера и, опустив босые ножки в воду, весело болтала ими, поднимая со дна зелёную муть. Странно, но Ивану почудилось, что и волосы у девицы были какого-то травянистого оттенка, а зелёные глаза будто бы подсвечивались изнутри, до того ярко они поблёскивали.

– Да то верно солнечные блики играют, – отмахнулся от мыслей Иван, а вслух спросил, – А ты что тут делаешь? И чья будешь?

– Тутошня я, – ответила девица, – Алёнкой меня звать, а тебе почто сдалась одолень-трава?

– Да я дом ведьмин покупать иду, вот и думал – поди сгодится мне этот цвет…

– Вот как? – девица с любопытством воззрилась на Ивана и даже перестала болтать ножками, – Занятно-о-о… Значит, тебе теперь всё перейдёт?

– Да чему там переходить? Старая изба разве что. Я ради земли хочу взять.

Девица с недоверием посмотрела на него:

– Ой ли?

– Коли есть, что сказать, говори прямо, как есть, а твоих загадок я не кумекаю. И вообще, пошёл я, неколи мне с тобой балагурить, – рассердился парень.

– Да ты не злись, не злись, – Алёнка подскочила на ножки, и направилась к нему.

Росточку она была маленького, волосы имела длинные, но отчего-то в косу не заплетала, то ли купаться собиралась, да Иван её спугнул? И, верно, небось – купаться. Иначе почему она в одной сорочке нижней. Иван смутился. Отвёл взгляд. Девица усмехнулась.

– Славный ты человек, Иван. Светлая у тебя душа. А потому пособлю я тебе, дам цветок обережный.

– А то я сам не могу взять! Да и взял бы, коли бы ты меня не спугнула.

– А разве бабка твоя Евдокия не говорила тебе, что силу одолень-трава будет иметь только тогда, когда сама русалка тебе его из своих рук подаст по доброй воле?

– А ты откель знаешь, как мою ба?…

Иван не договорил, осёкся. Девица уже стояла перед ним с кувшинкой в ладонях и протягивала её, улыбаясь. И когда только успела в воду залезть? Но главным было то, что бесстыдница была абсолютно нагой. Иван зажмурился.

– Да ты бери-бери, – смех серебряным колокольчиком зазвенел с разных сторон, девица зачем-то обходила Ивана по кругу, пританцовывая.

Он ощутил, как пальцы её прикоснулись к нему и вложили в руку влажный свежий цветок, тонкий аромат долетел до ноздрей, задурманил голову.

– Бабку твою я ещё девчонкой знавала, уж и знатная она была грибница! – снова раздался голосок Алёнки, – А дом ведьмин бери, не прогадаешь. Маланья крепкая ведьма была, многое умела. Она вас и после смерти в своей избе оберегать будет, зла не причинит. А траву возьми, она тебе сгодится. Много на свете всяческих людей ходит, у иных за лживой улыбкой чёрное нутро кроется, сладко речи льют да горько они отзываются, вот от эдаких двоедушников и убережёт тебя одолень-трава. А ведьмы не бойся. Она камня за душой не держала, хоть и боялись её в народе, да только сами же к ней и бегали по ночам, ибо знали, что Маланья всем поможет – и скотину подлечить, и украденное вернуть, и мужа домой от разлучницы обернуть, и ребятишек от хворожбы избавить, и порчу снять.

Иван молчал, не в силах сказать ни слова, словно уста ему сомкнули, Алёнка всё кружила и кружила, и перед глазами его замельтешил калейдоскоп, голова помутилась, а когда девичий голосок стих, и открыл он очи, то не было рядом никакой Алёнки – один камыш да рогоз, озеро чистое. И ни одной кувшинки! А ведь их с десяток на волнах покачивалось. Словно нарочно их кто для него показал, а после утянул на дно. А может так оно и есть?

– Да ну, ерунда какая-то, – тряхнул кудрями Иван, – Небось, в кузне нынче перегрелся.

Он опустил взгляд и обнаружил в своей ладони белоснежную, с каплями воды на нежных лепестках, кувшинку. Не говоря ни слова, Иван припустил с места, и бежал, покуда не вышел вновь на знакомую тропку. Одолень-траву он всё же не выбросил, положил за пазуху, авось сгодится для чего. Но кто же была эта Алёнка-оморочница? Нешто русалка? Да не, не бывает их, так, сказки бабкины. Шутница какая-то, небось из Елово сюда пришла, скупнуться. И, удовлетворившись этой мыслью, Иван зашагал дальше.

Вот и изба ведьмина замаячила впереди. Да, хозяйство, прямо скажем, неважное. Домишко окнами в землю врос, крыша просела, плетень набок завалился, труба печная и та пригорюнилась.

– Хошь бы поправили, покуда тут живут, – подумал он про Маланьиных сыновей, но тут же осёкся, – А, впрочем, всё одно – избу под снос.

Огород ведьмы порос сорняком и крапивой, но глаз Ивана выхватил островок чертополоха среди этого разноцветного буйства, и он отметил, что где-то там и должен быть схорон, коли рыжий чертяка не брешет. Он обошёл избу, зашёл спереди, постучал в дверь. Ему тут же открыли, будто ждали. На пороге стоял старик с изжелта-грязной сединой, сгорбленный и сморщенный, но при этом глаза его оставались удивительно молодыми и глядели пронзительно и зорко.

– Проходи-проходи. Ты, сынок, чай хату хочешь поглядеть?

– Э-э, да, – промямлил Иван, некая оторопь неожиданно взяла его, и он заробел.

– Проходи, я тебе чичас всё покажу.

– Захар! – закричал он куда-то в глубину, сокрытой за сенцами, избы, – Подымайся давай! Хватит лежать! Гость у нас!

Послышался скрип, кряхтенье и шаркающие шаги. Что-то стукнуло глухо и громко, и в проёме двери, ведущей из сеней в избу, показался второй брат – такой же древний и седой, но с такими же точь-в-точь ясными голубыми глазами, как у первого старика.

– Меня Мартыном звать, – сказал в это время тот, – Я старшой буду, а это вот Захар, он помладше меня. Мы Маланьины сыны, знаешь уж чай, хату материну продаём.

– Д-да, – выдавил Иван и спохватился, поклонился старикам, – Здравствуйте, отцы. А меня Иваном зовут.

Переглянувшись, те довольно улыбнулись и кивнули друг дружке.

– Знаем ужо. Айда в дом, устал, поди, с дороги.

Глава 4

Едва Иван ступил через порог из сеней в избу, как ошалел и встал на месте, как вкопанный.