Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

верно ведьма вырыла проход, чёрный выход из избы! – догадался он, – Только вот куда он ведёт? Может к лесу? Но ведь это нужно через весь луг пройти, откуда у неё силы взялись столько копать? Да хотя чего там… Ведь то ведьма, и в помощниках у неё сами бесы ходили, а можа и ишшо кто услуживал.

Что же делать, оставалось только шагать, покуда не доберёшься до цели. Сколько Иван уже шёл, он и сам не понимал, а конца проклятому подполу всё не было. Будь Иван девицей, давно бы разревелся от страха и обиды, но он был бородатым кузнецом и потому лишь возмущённо хмыкал и тяжело сопел от раздражения, хотя признаться, и ему уже становилось не по себе от этого странного события. Варианты того, как устроен ведьмин подпол, давно иссякли в его голове. Теперь он желал лишь одного – выбраться из этой западни. Совсем рядом капала и журчала вода, будто он находился в подземной пещере, эхо его шагов гулко звучало под сводами. Смех, услышанный им прежде, больше не повторялся и куда идти Иван уже не понимал. Просто брёл, ибо надо же было что-то предпринимать. По спине тянуло потоками воздуха, и парень понимал, что отсюда должны быть выходы, а ещё, что пространство, окружающее его, очень и очень велико. Внезапно вновь прозвучал смех и голоса, сейчас они уже были вполне себе различимы и раздавались где-то совсем рядом. К ним примешивались звуки, похожие на мелодию. Иван сделал ещё шаг и вдруг влетел лбом в стену. Застонав, он схватился за голову, на ладони осталось что-то тёплое, липкое.

– Ну вот, ещё и башку расквасил, – подумал Иван, – Да ладно, вроде не шибко.

Он ощупал стену и чуть не завопил от радости – это была тяжёлая деревянная дверь с петлями, коваными поперечными полосами и массивной ручкой. Иван ухватился за неё и потянул на себя. В глаза ударил свет и громкие голоса. Ошарашенный от потрясения, парень застыл столбом на месте.

Взору его открылась громадная, ярко освещённая тысячами свечей зала, с монументальными колоннами, подпиравшими лепные потолки, стены, изукрашенные гобеленами, множество кресел с золотыми витыми ножками, стоявшие вдоль стен и снующие туда-сюда люди в ливреях, державшие подносы с питьём и закусками. У высоких, стрельчатых окон разместился оркестр. Музыка разносилась повсюду. А зал полон был людей в богатых одеждах, блестевших золотом и каменьями. Дамы в масках и кавалеры, разделившись на пары, кружились в неведомом Ивану танце, а когда музыка сменилась, направились кто куда. Иные дамы опустились в кресла, тяжело дыша и обмахиваясь веерами, другие, собравшись в стайки, что-то обсуждали, прикрывая лица такими же пышными веерами, треть кавалеров направилась к балкону, треть осталась с дамами, развлекая их, другие же столпились в углу залы, очевидно затевая что-то. Видно было, как они заговорщически подмигивают друг дружке и то и дело оборачиваются на дам. Иван стоял, открыв рот и не зная, то ли захлопнуть дверь и бежать, покуда его никто не приметил, то ли войти и попытаться разузнать у кого-нибудь, как ему отсюда выбраться. И тут сильный толчок в плечо чуть не сбил его с ног.

– Эй, приятель, чего ты застыл, как истукан? – окликнул влетевший в него молодой то ли барон, то ли ещё кто, Иван не разбирался в знати, – Идём, скоро уже будет салют!

– Что будет? – не понял Иван, но молодой франт уже убежал прочь.

Иван посмотрел на свои руки и изумился. Они были белыми и нежными, как у барышни, кружевные манжеты скрывали запястья, а изумрудного цвета бархатный камзол облегал его ладную фигуру. На ногах, сроду не знавших иной обуви, окромя лаптей да валенок зимой, сверкали блестящие туфли. Иван, онемев, разинул рот, холодный пот прошиб его и ему, впервые в жизни, сделалось дурно.

Глава 7

Резкий запах, едко ударивший в нос, привёл Ивана в чувство. Он поморщился, чихнул и открыл глаза.

– Тьфу ты, да уберите вы это, смердит кошачьей мочой, – отвёл он чью-то руку, державшую склянку, от своего лица.

– Фи, какой. Вообще-то, это нюхательная соль. Я ему помогла, а он… Выражается, как сапожник.

– Я не сапожник, я кузнец, – уточнил Иван, картинка из тумана складывалась во вполне реальные и чёткие образы, и он вновь увидел большую залу, полную народа.

– Аха-ха, – дамочки, окружившие его, захихикали в веера, – А вы шутник. Может, вы и обморок нарочно разыграли, чтобы привлечь наше внимание?

– Да сдались вы мне, куропатки, – буркнул Иван, но, опомнившись, поблагодарил хозяйку флакончика с кошачьей мочой, – Спасибо за помощь.

– Да пожалуйста, тоже мне, – та повела плечиком и, фыркнув, сунула склянку в миниатюрную сумочку, висевшую у неё на локте и, шурша кринолинами, удалилась прочь. Остальные дамы тоже направились к своим занятиям и кавалерам, оставив Ивана одного. Он поднялся с кресла, оправил свой камзол и, чувствуя себя крайне глупо и нелепо в этом наряде, решил пройтись по зале, чтобы понять наконец-то, куда же он попал, что происходит, и самое главное, попытаться разобраться – как ему отсюда выбраться. Неспешным шагом, делая вид, что прогуливается, он пошёл степенно вдоль стены. Ужасные тесные туфли тёрли ноги, тугой ворот сорочки с воланами на груди сдавливал шею. Проходя мимо огромного зеркала, Иван нечаянно бросил взгляд на своё отражение и сплюнул:

– Тьфу ты, срамота! Ровно индюк бабки Ульяны, у которого курдюк под носом болтается.

Он попытался запихнуть пышное жабо под шёлковый жилет, расшитый золотыми и серебряными нитями, но рука его неожиданно замерла в воздухе, а глаза расширились так, что готовы были выскочить из орбит. То, что он увидел в зеркале привело его в неописуемый ужас.

Бальная зала отражалась в поверхности стекла чётко и ясно. Иван мог без труда рассмотреть и громадные канделябры, и висячие люстры с сотнями свечей, и сюжеты на гобеленах, и дорогие кресла с витыми ножками вдоль стен и… бродящих по зале покойников. Иван вцепился в полу своего камзола так, что побелели пальцы, и, не в силах отвести глаз, всё стоял, и смотрел, как за его спиной хохочут, поют, веселятся и беседуют на сотни голосов мертвецы. Это были самые настоящие ходячие покойники. Сомневаться в том не приходилось. Одетые в дорогие сюртуки и камзолы, сорочки и фраки, пышные платья и парики – ходили по зале люди, кои давно уже умерли. Иные представляли собой объеденные червями останки, другие блестели чисто отполированными веками костями скелетов, третьи, видимо совсем свежие – походили на распухших утопленников, коих доводилось несколько раз за свою жизнь видеть Ивану. Когда тех поднимали из воды, они выглядели точно такими же – зеленовато-синими, раздутыми, кожа их местами уже треснула и сочилась мёртвой сукровицей.

– Что же делать? Нешто я помер? – мысли метались в голове Ивана, как испуганные курицы, когда в самую гущу их толпы падает ястреб с целью умыкнуть себе пищу на обед, – Неужели я тоже теперь стал, как они?

Он судорожно ощупал своё тело, нет, вроде тёпленький и сердце стучит, как у живого. Хотя, чёрт его знает, что чувствует мёртвый после смерти? Понимает ли, что помер? Вон, у тётки Глафиры, коли верить бабам, покойный муж сорок дён после того, как его лошадь лягнула да зашибла насмерть, домой ночевать приходил. Видать, не кумекал, что уже покойник он, и надо ему на погосте лежать теперича, и живых не беспокоить. Дак нет, он в избу родную кажну ночь, едва стемнеет, шастал. Стоял, бают, у палисада, глядел на родимые окна и выл, так жалостливо, что сердце заходилось. А вдова, тётка Глафира, до зари не спала, зубами от страха стучала, да молитвы читала, покуда муженёк не уйдёт. Чуть было и сама Богу душу не отдала за эти сорок ночей. И ведь никто ей помочь не мог. Что только не делали, а мертвяк всё шастал в гости. Но, едва сорок дён минуло, всё – как отрезало, перестал приходить, упокоился.