Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

– Сыночек, миленький, обожди, – послышалось неожиданно сбоку и мурашки с кулак размером покрыли тело кузнеца, ведь узнал он голос родимой матушки.

Глаза скосил, белеет во тьме платочек знакомый сбоку от него, да платье тёмное, лица не видать, сокрыто оно, только вот диво – Иван бежит шустро, но и покойница не отстаёт, летит за ним по воздуху, лишь подол на ветру трепещет – фр-р-р-р. И до того жуткий этот звук, что хочется упасть на обочину, в травы высокие зарыться с головой, чтобы не слышать и не видеть ничего. Бежит Иван, помнит наказ чёрта, не смотреть, не оглядываться, не отзываться. А матушка вновь окликает.

– Сыночек, Ванечка! Али не слышишь, что зову? Погоди, остановись, тяжело мне, не поспеваю за тобой.

Стиснул Иван зубы так, что те хрустнули, желваки напряглись, того гляди кожу прорвут.

– Что ж ты мать родную не уважишь, шельмец эдакий?! – строгий бас прогремел с другой стороны дороги.

– Тятька, – сжалось всё в нутрах у Ивана.

– Ох, же ж ты, поганец, родителей родных не слушаешь, головы не повернёшь, да когда ты таким стать успел? – не унимался отец.

Только кузнец знай бежал, не глядя никуда, кроме как на залитую светом луны дорогу, тут и там скрытую тенью от резной листвы деревьев. Грязные ругательства донеслись до ушей Ивана, такие смачные да забористые, каких он отродясь не слыхивал, уж на что водились у них на деревне матершинники, но до такого мастерства им ещё далёко было. Уста отца изрыгали в адрес сына такие проклятия и грязь, что понял Иван – не отец это вовсе. Тот и при жизни земной слова бранного не произносил, не уважал это, так нешто после смерти стал бы он душу свою пачкать? Да мало тятеньки, но ведь и матушка, что и муху ни разу дурой не обозвала, от супруга не отставала, и, с другой стороны, сыпались на Ивана не менее чёрные ругательства. Так и нёсся он по дороге под дьявольский хохот, улюлюкания, завывания и ругань. По щекам его текли горячие слёзы, и от тоски по родителям, и от ужаса, и от того, что не знал он, вернётся ли в родную деревню живым. Уже не только родители, но целая свита бесов сопровождала его теперь, хватая острыми цепкими когтями за рубаху так, что ткань трещала, рвалась под натиском маленьких волосатых лапок. Иван держался из последних сил, ларчик становился всё тяжелее, словно с каждым Ивановым шагом прибавлял в весе. Руки затекли, но выбора не было, взялся за гуж, как говорится…

Но вот и озеро Медвежье миновали, вот и лесок поредел, замаячили впереди крыши домов, избы родимые, знакомые сызмальства. Иван выдохнул. Недаром в былинах да сказаниях народных говорится про силу земелюшки родной, целительна она, животворяща, спасительна. Едва из лесу вышел, как стихло всё за спиной, ровно и не было ничего. Ветерком потянуло. Высохли слёзы на щеках, обдуло свежестью разгорячённое лицо, грудь и насквозь мокрую рубаху. Теперь только через деревню пройти до своего хозяйства. Хотя уж какое там у него хозяйство? Баня старая, что набекрень завалилась, да кузня плохонькая. Ну ничего, теперь-то он заживёт, как следует. Ведь не зря такой страх стерпел, всё сдюжил. Что-то толкнуло колкой мыслью – дойди до Лидушкиного дома, глянь, чем она занята, а ну как с Матвейкой-женишком милуется, а тебя и не вспоминает уж? Ноги сами понесли к заветному порогу. Сбавил бег, перейдя на шаг, остановился, тяжело дыша, на привычном месте – за кустом калины, выглянул на избу Лидушки. Тёмно в окнах. Да и то, время за полночь давно перевалило, спят люди. Ужо рассвет скоро забрезжит. Только было собрался Иван отвернуться да пойти своей дорогой, как заприметил что-то тёмное, крадущееся вдоль плетня. Нахмурился кузнец. То ли собака идёт, крадучись, то ли зверь какой. А как дошёл тот до ворот, так и признал Иван в той фигуре Матвейку, что семенил, сгорбившись в три погибели, прижимая к груди свёрток.

– От козлина! – мысленно выругался Иван.

Оглядевшись воровато, Матвейка зашуршал в палисаде под Лидушкиным окном, вроде как прикопал что-то там, а затем, также крадучись, выбрался и припустил прочь. Иван, дождавшись, когда Матвейка-дурачок скроется в конце улицы, направился к палисаду перед домом Лидушки. Тут же нашёл он место, где шебуршал Матвейка, и принялся руками раскапывать землю под кустом, поставив свой ларчик рядом. Точно – вот и свёрток, что Матвейка с собою нёс. Иван сорвал росший тут лопух, взял находку через лист, скатал, прихватил ларчик и пошёл своей дорогой. В свёртке том лежала какая-то куделя, гвозди и не пойми, что ещё, во тьме не разглядеть. Идя промеж огородов, Иван запустил свёрток не глядя, и услышал, как тот с шорохом упал в траву.

– Так тебе, паскуда, ишь чего удумал, подклад схоронить, сходил-таки к колдуну, ирод проклятый, – подумал Иван.

Вот и банька родная. Кузнец толкнул дверь, вошёл внутрь, затворил засовы и, выдохнув, опустился прямо на пол. Конец. Всё получилось.

Глава 10

Напрасно в эту ночь ждал Иван чёрта. Тот, доселе исправно появлявшийся кажну полночь, нынче не пришёл. Не показался он и на следующую ночь, и Иван решил дело так – ларчик вскрыть самостоятельно, не ждать боле рыжего, и распорядиться деньгами по назначению. Избу новую ставить будет в своей родной деревне, не на пепелище, правда. Место он приглядел уже заранее, хорошее, славное: там, где берег высокий над рекой, и вид открывается такой, что дух захватывает, далёко видать, там и поставит он избу, и жену Лидушку в этот дом приведёт. Ну, а ежели чёрт объявится, нехай баню старую себе забирает, как уговаривались. Ему, Ивану, она всё одно без нужды. Тем же вечером, когда закончил кузнец работу в кузне и вернулся в свою баньку, приспособленную под жильё, он заперся на засов, и полез в запечье, где припрятал ларчик. До сей минуты ларчик он не вскрывал, думал, указание какое будет ещё ему от чёрта, да тот, как в воду канул. Ну и пёс с ним.

К Лидушке Иван покуда не ходил, не хотел раньше времени бахвалиться. Вот когда начнёт избу поднимать, тогда и сама она про то узнает, в деревне такое разве утаишь, все сбегутся смотреть и дивиться на то, с каким размахом кузнец строиться будет. А уж он для своей Душки постарается на славу, домик-то с резными ставнями сделает, да с балкончиком, петушками изукрашенным. Станет Лидушка на тот балкончик поутру выходить, вдаль за реку да леса глядеть, как по реке лодочки да баржи плывут, как солнце-батюшка за лес вечером закатывается, и жить они станут в любви да согласии. Детушек народят полную горницу, и сыновей, и дочерей. Иван так замечтался, что выронил ларец из рук и тот глухо ударившись об пол, треснул и, едва взял кузнец его в руки, тотчас же развалился в труху. Но содержимое не просыпалось – внутри оказался ещё один ларчик, только уже серебряный. Иван потряс его, тяжёлый, но не звенит. Нешто нет там денег, обманул его чёрт? Но что-то ведь явно есть, не пуст сундучок-то. И Иван сел к столу, покрутил в руках ларчик так и эдак, и найдя замочек, легко поддел его и сдёрнул с петель.

Внутри лежала тряпица, истлевшая от времени, развернув её парень обнаружил под ней сложенный вчетверо клочок жёлтой, прелой бумаги, похожей на осенний пожухлый лист. Осторожно разложив её, он увидел непонятные символы по четырём углам клочка, а в середине написанный чьей-то рукой текст. Иван, когда мальчишкой был, ходил вместе с другими ребятишками в соседнее село, где батюшка обучал детей грамоте, учил писать и считать, а потому и чтению Иван научен был. Буквы, написанные не чернилами, а чем-то скрасна тёмным, местами уже истёрлись, однако разобрать кое-что можно было. «Откуп тебе даю в тридцать серебряных да десять золотых монет. Обязуюсь взять на воспитание сироту да вырастить, как собственное дитя», дальше шла