Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

То ли привиделось, то ли убежала уже его милая. Бабы шли вереницей с погнутыми косами, затупленными ножами да топорами, мужики приводили лошадок подковать, две девицы заглянули, краснея и смущаясь попросили выковать им серёжки.

– Да не к спеху, ты не торопись, ежели времечко будет, на досуге. Нам бы до осени.

– Что, замуж собрались к Покровам? – усмехнулся Иван.

Подружки переглянулись, покраснели, потупили взор.

– Да будет вам, не робейте, пошутил я, – засмеялся Иван, – Сделаю вам серёжки, не печальтесь.

– Спасибо!

– Спасибо, Иванушка!

Всё смущение с девушек как рукой сняло, они хитро переглянулись, встали на цыпочки и звонко чмокнули Ивана в обе щёки, да тут же захохотали и убежали прочь.

– Вот озорницы! – покачал головой Иван и проведя широкой натруженной ладонью по небритой щеке, словно бы смахнул девичьи поцелуи. Кабы Лидушка это увидала, уж она бы вспыхнула, что соломинка, вмиг загорелась, глаза бы, как у кошки позеленели от ревности. Топнула бы она ножкой, ручки в бока упёрла и уж высказала бы Ивану всё, что думает о нём и об «этих вертихвостках», что норовят к чужому жениху прильнуть. Иван даже улыбнулся от этих мыслей, так живо представилась ему Лидушка. И тут же печаль накрыла сердце, накатила волной – уж до чего истосковался он по своей милой, когда только в последний раз обнимал он свою Душку, пальчики её нежные гладил, в уста сахарные целовал? Тятьку ейного тоже, конечно, можно понять. Он для дочери хочет лучшей доли, сытой жизни. Да только разве пара Лидушке Матвейка-дурачок? И собой малахолен да неказист, про ум и баять нечего, не зря полоумным прозвали, опять же тощ и прыщав, глаза, что у жабы навыкате. Хотя и говорят, что с лица воду не пить… Только ведь эти слова верны лишь тогда, когда сердце к сердцу расположено, а когда любви нет, так и самый первый красавец в государстве не мил будет. А уж тем паче Матвейка-болван.

Солнце клонилось к закату, когда Иван снял кожаный фартук, затушил огонь в горниле, и вышел из кузни.

– К реке что ли сходить, скупнуться? Жара-то какая стоит, – подумалось ему и, не откладывая дела, он пошёл напрямки к берегу.

Прогретая за день вода приятно поглаживала тело, лёгкие волны колыхали рогоз и водоросли, росшие у кромки песка, склонившиеся к воде ракиты шуршали тихим шёпотом. Иван прикрыл глаза, расслабился – хорошо. Уставшие руки в воде становились невесомыми, отдыхали, ласкаемые потоками. Всё дальше входил кузнец в реку, вот и дно осталось позади, он поплыл. Солнце скрылось за горизонтом, заворковали ночные птицы в прибрежных деревьях, застрекотали цикады и сверчки, потянуло прохладой. Из деревни доносились приглушённые голоса, заиграла гармонь – то парни с девчатами пошли гулять за околицу. Иван расслабился, лёг на воду, раскинул руки-ноги, прикрыл глаза, волны закачали его, будто в колыбели. Веки сделались тяжёлыми. Сказывалась усталость бессонной ночи, пережитого страха и трудового дня. Иван задремал. Снилась ему матушка, что доставала из печи румяные хлебы, укладывала их на чистый вышитый рушничок. Весело улыбаясь, обернулась она на сына, сидевшего за столом, протянула ему высокий горячий каравай:

– На-кось, Ванюшка, отведай, для тебя спекла нарочно. Гля, какой поджаристый да крепкий, с белой мучкой мешан, как на свадебку!

Иван принял из материнских рук каравай, тот обжёг ладони, повёл носом – аромат-то какой, ум отъешь, откусил жадно.

– Молочком, молочком парным запей, сынушка, – послышался голос матушки, и она налила из стоявшей на столе крынки парного молока, белые брызги полетели в стороны, в чашке поднялась пенная шапка. Иван взял со стола чашку, отхлебнул и вдруг поперхнулся.

Смрадом тянуло из неё. Во рту что-то лопалось, перекатывалось, будто живое, норовя залезть глубже в горло. Иван выплюнул недожёванный хлеб на пол, но вместо мякиша изо рта у него посыпались опарыши – мерзкие, белые и жирные, они пищали и скукоживались, ища потерянное тепло, извивались и корчились на чисто выскобленных досках, натёртых песком дожелта. Иван вытаращил глаза, схватился за шею, во рту всё ещё копошились парочка толстых личинок. Он выковырял их пальцами, отбросил прочь. В ужасе перевёл взгляд на стол, там, в плошке пенилось кровавое месиво с чёрными сгустками, алые капли расплескались по льняной скатерти, складываясь в те же письмена, виденные им на стене бани. Ивана скрутило, согнуло в рвотном позыве, фонтаном хлынула на штаны и пол рвота, он выкашливал и выдавливал из себя до слёз в глазах содержимое желудка, покуда не пошла кислая, янтарная желчь. Обтерев губы ладонью, Иван поднял все в красных прожилках глаза на мать и содрогнулся. Вместо матери стояла у печи та самая старуха из зеркала, страшная и скрюченная, худая до изнеможения, она пялила на кузнеца свои чёрные, как смола, зенки и беззвучно хохотала, обнажив ряд звериных клыков. Он пошатнулся, вздрогнул, повалился с лавки, попятился, не вставая, упёрся спиной в стену и замотал головой, пытаясь избавиться от видения. Но оно не исчезало. Старуха, не сводя с него жадных, голодных глаз, наступала всё ближе и ближе, протягивая тощие костлявые руки с длинными пальцами. Ледяные ладони легли на его лицо, пальцы надавили на глаза и нажали с силой. Кузнец заорал, оттолкнул старуху, но та, хохоча и визжа, запрыгнула на него и ещё сильнее вдавила свои пальцы в глаза несчастного.

– Господи помилуй! – завопил Иван и… очнулся.

Он барахтался почти на середине реки, рот его полон был склизких водорослей, что обволокли его тело, как мерзкие змеи. Отхаркиваясь и отплёвываясь, с бешено колотящимся в груди сердцем, Иван что есть дури замахал руками и поплыл к берегу. Уже играла на воде лунная дорожка и окошечки звёзд зажглись на тёмном небе, и из них выглядывали ангелы. Так говорила когда-то его матушка. Иван грёб, что есть духу, слёзы текли ручьём из его глаз. Всё казалось ему, что сейчас, вот-вот костлявая рука схватит его за лодыжку и потянет вниз, в мрачные глубины, где нет ни воздуха, ни света, и лишь громадные налимы, что объедают утопленников да зубастые сомы плывут неспешно во мраке. Но вот ноги коснулись дна. Иван побежал стрелой, упал на песок, обхватил руками плечи, отдышался. Грудь его вздымалась, сердце билось, что колокол в церкви на великие праздники – шумно и гулко. Гладь реки была пустынна и тиха. Дрожала лунная дорожка. Квакали в заводи лягушки, стараясь перекричать друг друга. Дребезжала цапля. Иван поднялся и зашагал к дому, а в глазах всё прыгали огненные искры.

– Чуть было не утоп, – с ужасом думал кузнец.

Дома он поужинал холодной кашей. Отставил в сторону молоко, принесённое тёткой Катериной в уплату за косу. Не смог пересилить себя, так и стояло в памяти кровавое месиво, которое отхлебнул он в своём сне. Сне ли? Иван потряс головой

– Бр-р-р-р! Да ну его. Забыть всё, выспаться, отдохнуть. А завтра воскресенье. Поеду в город, разменяю у какого купца в лавке монету, да накуплю одёжу новую, провизии какой, и Лидушке подарочков. А со следующей недели возьмусь за строительство. Неча медлить.

И, потушив лучину, кузнец завалился на лавку и уснул крепким сном.

Как задумано, так и сделано. С утра отправился Иван на ярмарку, пошёл пехом, а у развилки, где дороги из трёх деревень встречаются, подобрал его добрый мужичок, что тоже на ярмарку ехал.

– Вот как славно всё складывается, – радовался Иван, покачиваясь в телеге, любуясь погожим летним утром, да проверяя за пазухой монету, одну из тех, что были в ларце. Зеркало он разбивать не стал, прикопал, как есть в самом дальнем углу сада. Труху от деревянного ларца в печи сжёг. А вот серебряный ларец вместе с его содержимым припрятал в самой бане, на подловке, так, что и не найти, не знаючи. Чёрт за уговором не являлся, и Иван решил жить, как жил. Про покупку ведьминой хаты никому не сказывал. О том, что схорон нашёл и тем паче. Ярмарка встретила шумом и гомоном, весёлыми возгласами, приветственными окликами, зазываниями торговцами покупателей, цветными рядами, гуляньем и сочным запахом всяческих яств. Иван миновал ряды торговцев