Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

и направился в старую часть города, где располагались лавки купцов. Он волновался и переживал о том, как они сладят. А ну как погонит его купец? Или, чего доброго, позовёт фараонов, а те уволокут его в каталажку, допрос учинят – откудова взял, собака, такую деньгу? Однако, напрасно Иван беспокоился, всё прошло гладко. Купец встретил его приветливо, обменял его монету на размен, да наказал ещё приходить, коли есть чего за душой. А он, де, никому ничего не скажет.

Иван, счастливый донельзя, зашагал прямиком от купцова дома в торговые ряды, где разбегались глаза от пестроты и разнообразия товара. Накупил он себе и рубах новых, и пару штанов, и крепкие сапоги вместо лаптей взял, и даже картуз модный с алой розой на боку. Провианта набрал, какой сможет унести, да Лидушке бус стеклянных, пряников медовых с орехами, да полушалок с кистями, а после, посомневавшись немного, махнул рукой и направился в ряды, где скотину продавали. Вышел он оттуда, ведя под уздцы добрую лошадь.

– Эх, заживу теперь! – он не мог поверить в свою удачу, и уже позабыл напрочь про чёрта и страшную старуху.

С такими деньгами всё нипочём. Плевать на старую дрянь. Как-нибудь переживёт он это. Авось отвяжется бабка от него. К обеду телега полна была корзин и коробок со всяческой кладью. Уже на закате довольный кузнец, сияя, как медный таз, въехал в родную деревню, и погоняя лошадку, с улыбкой проехал по улице, наблюдая, как ахают, глядя на него бабы и старухи, сплетничающие на завалинках да у плетней.

– Завтра вся деревня будет знать, что кузнец лошадь купил, – подумал он, – И славно. Пущай Лидушкин отец слухи послухает, авось передумает с Матвейкой родниться.

Глава 12

В ту ночь Иван уснул с довольной душой, почти счастливый, ведь жизнь его начинала налаживаться. Лошадку, за неимением стойла, он пока привязал у бани к старой яблоне, задал корма в купленные на ярмарке ясли.

– Ничего, милая, – говорил он ей, поглаживая гриву, – Покамест летичко на дворе, вёдро, побудешь ты у меня на вольном выпасе, а к осени, Бог даст, будет у нас изба новая, крепкая, а у тебя хлев добротный, тёплый.

Лошадь тихо ржала, отвечая, пряла ушами и осторожно брала из рук хозяина угощенье – кусочек сахара. Иван и сам до того дня сахаром не баловался, а нынче что, всё можно, есть теперь у него средства, хочется ему побаловать и лошадку, и себя, а самое-то главное Лидушку свою, зазнобушку ненаглядную. Иван вернулся в баньку, похлопал любовно рукой по корзине с подарками для ненаглядной Лидушки, и, поужинав наскоро тем, что купил в торговых рядах, лёг спать.

Далеко за полночь было, когда Иван заворочался и застонал во сне. Лунный луч упал на его лицо, покрытое каплями пота, пополз к груди, и вот уже не луч это вовсе, а длинный старушечий палец, жёлтая пергаментная кожа покрывает его восковой бледностью, крадётся он по лицу, ощупывая его. Не живой палец, а мёртвый. Да и бывают ли на свете такие длинные пальцы, что подобно змее вытягиваются и извиваются, следуя, куда им угодно? Палец скользнул по груди, чиркнул толстым старческим ногтем, рассёк рубаху, как острейшим лезвием ножа, и начертал на теле парня некий знак: обрывающийся, незавершённый круг, а внутри него странная то ли буква, то ли символ, некое око, зрачок которому заменял полумесяц, смотрящий вверх рожками, острые лучи ресниц устремлялись иглами в стороны. Иван застонал, но не проснулся. Палец неспешно двинулся исследовать тело кузнеца, он то поднимался, то вновь опускался, как измеряет гробовщик труп, чтобы узнать размер будущей домовины и сладить хороший гроб. Пройдя подобными шажками от Ивановой макушки до пят, палец замер в воздухе, а затем скользнул в окно и исчез. Тьма заполнила баню. За стеной раздалось приглушённое хихиканье, дребезжащий старушечий голос пробормотал хрипло:

– Ты мой теперь, ты мой.

Иван повернулся на бок, прошептал что-то невнятное, взмахнул рукой, пальцы его сжимались и разжимались, он будто ловил кого-то во сне и не мог поймать. Из уголка рта стекла на тулуп струйка слюны вперемешку с кровью…

Утро вошло в деревню серой хмарью. Пасмурное и мрачное, оно нагнетало тоску. Молочно-грязный туман окутал всё кругом, заглушил звуки, изменил до неузнаваемости очертания домов, плетней, дворовых построек. Чудилось, что ходит некто в том тумане, вздыхает, охает протяжно, хочет попасть к человеческому теплу, обогреться у домашнего очага, да нельзя ему… Ибо мир духов и мир живых идут рядом, но есть меж ними черта, та, которую не каждому дано переходить, и не каждому позволительно. Иван пробудился с тяжёлой головой, стряхнул с себя остатки сна, передёрнулся, мурашки пробежали по телу – зябко и стыло было в баньке. Сыростью тянуло снаружи. Влажный холодный воздух проникал сквозь приоткрытую в предбанник дверь. До слуха Ивана донеслось протяжное резкое карканье. Он удивлённо повернул голову в сторону окна, почесал бороду.

– Ишь, раскаркались. Откуда их там столько? Целая стая налетела. Сроду в саду воронья не бывало.

Он встал с лавки, хотел было пойти умыться, но неожиданная боль сковала вдруг грудь. Пекло внутри, ныло и тянуло, кожа мучительно саднила, кости ломило. Иван опустил взгляд и вздрогнул – рубаха на груди раскрылась надвое, обнажая тело и пугающий знак на нём. Дрожащей рукой Иван провёл по запёкшейся линии, похоже на глубокую царапину, кровь уже успела сомкнуть её края, но откуда сие? Кошки у него нет. Да и могла ли кошка изобразить нечто подобное? Линии явно не хаотичны, это изображение имело смысл. Но какой? Сердце гулко застучало, отдаваясь эхом в ушах. Иван, объятый каким-то таинственным священным ужасом, выбежал из бани прочь. Но не знал он, что ждёт его там, за порогом. А увидев, застыл, поражённый. Туман скрывал сад. Кусты и деревья, спрятавшиеся в нём, казались чудищами, что тянули корявые руки к человеку, желая придушить его, как мышь, наиграться вдосталь, а затем разорвать на кусочки, растащить по частям, отдать на растерзание другим неведомым тварям, что ждут своей очереди там, у подножия дерев, прячась под сплетением корней. Они примут жертву и высосут из неё последние капли жизни, уволокут обескровленное тело в свои норы и сожрут там, во тьме, где пахнет сырой залежалой листвой, вечным тленом, и где черви испещрили чрево земли своими бесчисленными ходами.

Повсюду сидели вороны. Иван обвёл взглядом сад, в нём почти не было пустого места, где не было бы этих птиц, они заполнили собою каждую пядь пространства. Он замер у двери. Птицы смолкли разом и уставились на него, косясь чёрными блестящими бусинами глаз, наблюдая и выжидая, что будет делать человек. Иван поднял с земли валящуюся у стены бани толстую ветвь, похожую на сучковатую палку, сжал покрепче. Какое-то неясное чувство омерзения вызывало у него это полчище ворон.

– Как на кладбище, – подумал он, передёрнувшись.

Мёртвых Иван не боялся, на погост к усопшим родителям и предкам ходил спокойно и благостно, но сейчас вдруг это полчище птиц нарисовало в его воображении сгнившие, поваленные кресты, множество могил на одиноком старом кладбище – разверстых, раскрытых, как человеческие рёбра, и… пустых. Каждый мертвец стоял возле своей могилы, облачённый в саван и глядел на Ивана мутным взглядом подёрнутых пеленой глаз. Иван содрогнулся, помотал башкой, прогоняя видение и взмахнул палкой. Вороны даже не шевельнулись. Продолжали сидеть и пялиться на человека, словно говоря:

– И что ты нам сделаешь?

Иван прислушался. Тишина. Поразительная тишина стояла кругом, резала слух. Куда пропали все привычные звуки – окрики людей, голоса горластых деревенских петухов, блеяние овец, мычание коров, ржание лошадей? Деревня словно вымерла, и он один остался посреди пустоты.

– Лошадь! – Иван взметнулся, почему не слышно ни звука от его Маруси, как назвал он свою красавицу. Где она?

Он бросился к той яблоне, где оставил с ночи лошадь. Вороны нехотя освобождали ему путь, не торопясь вспорхнуть, а лениво отпрыгивая