Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

в сторону. Вот и яблоня, тоже вся усеянная вороньим племенем. Кормушка была не тронута. Сбруя висела на суку. А ниже… На траве лежала лошадь. Она уже не дышала. Жирные чёрные мухи ползали по ней. Лиловый глаз смотрел в небо, а из него стекала по обозначенному в рыжих волосках желобку, одинокая слеза.

– Маруся! – Иван упал на колени, прогнал нервно мух, что облепили тело, припал к раздутому боку.

Лошадь была ледяной и окоченевшей. Словно замёрзла зимой в поле, а не издохла в летнюю ночь. Слёзы заполнили глаза, комок встал в горле, Иван закричал и ударил кулаком по стволу яблони. Та задрожала, не понимая, за что с ней так обошлись. Уронила капли росы, словно тоже заплакала от обиды. Иван поднялся на ноги, крик рвался из его груди, он принялся остервенело рубить палкой направо и налево, вымещая отчаяние, злобу, страх на этих пернатых вестников смерти. Вороны сидели, как каменные статуи, не собираясь улетать. Казалось, они насмехаются над беспомощностью человека, ухмыляются, расщеперив беззубые клювы, и гортанный сиплый звук, похожий на смех, вырывается вместе с паром дыхания из их чрев. Иван махал не видя ничего, покуда не устали плечи, а потом прислонился, тяжело дыша, к ограде, бросил палку и зашагал к бочке, что стояла у бани. Склонившись, увидел в воде своё отражение – бледное, осунувшееся лицо, впалые глаза, он будто постарел за одну ночь на десяток лет. Иван плеснул в лицо холодной влагой, умылся, скинул с омерзением новую, купленную только вчера, рубаху, обмыл грудь с начертанным на ней знаком. Кожа вспыхнула, боль пронзила насквозь. Иван застонал, стиснув зубы. Что это? Кто это сделал с ним? Что случилось с лошадью, вчера ещё здоровой и цветущей? Он вошёл в предбанник, огляделся. Смутная мысль кольнула его, он нахмурился, шагнул к корзинам с провиантом, закупленным вчера на ярмарке, откинул тряпицу. Корзины полны были гнили, она источала смрад и невыносимую вонь. Иван отшатнулся, сморщился. Затем бросился к корзине с подарками для Лидушки. Там его ждало то же самое. Пряники истлели в труху, платок с кистями стал похож на столетний саван мертвеца, весёлые цветные бусы, так сверкавшие вчера на солнце и с перезвоном игравшие в руках парня яркими бликами, потускнели, покрылись плесенью, трещинами и налётом времени. Он отбросил их прочь. Они ударились о стену, рассыпались, покатились по полу. Мысли лихорадочно метались, что происходит? Схорон был проклят? Но чёрт сказал, что ему ничего не будет от ведьминого клада? Чёрт! Где же он, падаль эдакая?! Он обязан явиться и всё объяснить, иначе Иван его из-под земли достанет. Нашарив свою единственную старую рубаху, Иван натянул её, и не завтракая, направился в кузню. Вороны проводили его мрачным, насмешливым взглядом.

Глава 13

Работа в тот день шла у кузнеца из рук вон плохо. Голова плыла в тяжёлом дурмане, сердце выбивалось из ритма, стучало, что колотушка на ветру, пальцы дрожали, а в ушах стоял непрекращающийся звон. Несколько раз он промазал молотом мимо наковальни и чуть было не ударил себе по ноге. Приходящие люди как-то странно косились на него, словно в чём-то подозревали или видели в нём нечто пугающее. Одна девчоночка годов десяти, которую тятька прислал к Ивану наточить кожевенные ножи, так и вовсе побледнела, попятилась из кузни спиной вперёд, пробормотала: «Я там, за дверью подожду, дядька Иван», и шмыгнула серой мышкой прочь. Когда же Иван вынес ей остро наточенные четыре ножа, скорёхонько поклала их в своё лукошко, поставила на пень крынку со сметаной, и отбежав поодаль, крикнула:

– Это матушка вам велела за работу передать, дядька Иван. За крынкой я на днях забегу. Кушайте на здоровье.

Иван лишь бросил ей вслед непонимающий взгляд. Хотя… ему сейчас было всё равно, на душе скребли кошки, тоска заполнила разум, слабость сковала тело, а грудь, с выцарапанной на ней живописью, саднило и ломило, жгло огнём. Всё время жутко хотелось пить, и Иван то и дело припадал к бочке с водой. Вода в ней, конечно, была не шибко чистой, но идти до родника за свежей, сил не имелось вовсе. Странный туман, застеливший с утра деревню, к обеду рассеялся, однако же день так и не разгулялся, оставаясь бесцветным и непривычно тихим. Наконец, и он подошёл к концу. На деревню опустились сумерки, такие ранние и тёмные для летней поры, что казалось, будто на дворе стоит промозглый сумрачный октябрь с его длинными дождливыми вечерами, когда уже зачинаются первые заморозки. Снова сгустились тучи над крышами изб, заклубились плотным покровом, скрыли свет луны и звёзд. Деревенский люд попрятался по домам, затеплил лампадки и лучины, заперев двери и укрывшись от предчувствия чего-то недоброго возле уюта домашнего очага, оберегающего жильцов от всякаго зла.

Иван добрёл до бани, бросил взгляд на труп лошади, так и лежащий под яблоней, решил, что не дело так оставлять бедную животину, павшую жертвой какой-то погани, что привязалась к нему, и пошёл за лопатой. Через два часа уставший, вымотанный Иван, прихлопнул сверху земляной холмик и тщательно осмотрев его со всех сторон, поковылял в баню. Лошадку он похоронил тут же, под яблоней. Тащить куда-то тушу было ему не под силу. Он ощущал, как слабеет с каждой минутой. Покуда рыл могилу для животины, он весь взмок, как при лихорадке. Да похоже она и била его, напала на него трясавица. Ел он сегодня что придётся, что люди принесли: пару яичек, немного молока, краюху хлеба и пареную редьку. К вечеру аппетит и вовсе пропал. Иван поставил крынку со сметаной на полок, заменявший ему стол, и, поразмыслив немного, понял, что не сможет уснуть под такую вонь, что неслась из расставленных в предбаннике корзин с испорченной снедью. Он протёр краем рубахи вспотевшее лицо и красные, припухшие глаза, и пошёл обратно. Собрав все корзины, в том числе и с Лидушкиными подарочками, он вновь вышел в огород, но рыть сил уже не было и потому он заковылял за огороды, к логу. Дойдя до плетня, Иван размахнулся и бросил корзинки одну за другой. Те пролетели дугой через забор, оставляя застывший в воздухе смрад, прошуршали с той стороны плетня в кронах ракит и орешника, и улетели дальше в лог. Иван довольно хмыкнул. Едва он развернулся, чтобы пойти обратно в баню, как в логу взвизгнули.

Парень замер, насторожился. С той стороны плетня завошкалось, и кто-то махонький и тёмный перемахнул одним прыжком в Иванов огород, остановился, потирая бок и ворча. Иван мигом признал ворчуна и, одним прыжком оказавшись рядом, резво сгрёб его в охапку, прижал к плетню и зашипел:

– Явился, гадёныш проклятый? А я тебя давно поджидаю! Сейчас ты мне за всё ответ дашь, сволочь изворотливая!

Чёрт заверещал, как пойманный в силки заяц, попытался вырваться, да не тут-то было, и поняв, что сопротивление бесполезно, обмяк в руках кузнеца, подняв кверху тощие лапки и запричитал:

– Пленного не бьють!

– Да я тебя сейчас кишками наружу выверну, поганец! – проскрежетал зубами Иван, – Это что же ты натворил, в какую передрягу ты меня втянул? Схорон твой проклят оказался! Ты глянь, что вокруг деется – лошадь здоровая за ночь издохла, вороньё слетелось в мой огород со всей округи, снедь свежая стухла, гостинцы и те гнилью оборотились!

– Это не я, это не я, пусти, – верещал бесёныш.

– А это что?! – вскричал Иван, рванув рубаху и обнажив перед чёртом грудь с оком и полумесяцем.

Чёрт выпучил жёлтые козьи глазищи, замахал лапками, затряс башкой:

– Я всё чичас тебе расскажу.

– Чичас? – взревел кузнец, – Так ты всё знал, ирод? А мне-то как сладко в уши напел – деньги, клад, никакого риска. Обманщик проклятый! А я, дурак пустоголовый, кому поверил? Чёрту?

– Иванушка, смилуйся, – полупридушенный чёрт корчился в мощной хватке кузнеца, – Я чем могу подсоблю.

Иван разжал руки, бесёныш свалился в лежалую листву, схватился за горло, хрипло дыша, переводя дух.

– Ты всё знал с самого