Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

не лезла, но надо было восполнить силы. Вчера перед сном они обсудили с чёртом план того, как им действовать, но выгорит ли дело, Иван не знал. Однако и выбора у него не было, потому, позавтракав, он сменил рваную рубаху на чистую, принесённую сердобольной соседкой, и, подпоясавшись, сказал:

– Ну что же, начнём, пожалуй.

С этими словами Иван вышел из баньки и зашагал в сторону леса. Чёрт незримой тенью выскользнул следом за ним и заспешил в другую сторону.

Глава 15

Деревня жила своей жизнью, всё кипело вокруг, и Ивану удалось дойти до леса незамеченным. Весь люд занят был своими делами. Да и то может на пользу, что кузня-то сгорела, Господи прости, хошь ни у кого не вызовет подозрения, что кузнец местный снова не работает. С такими мыслями Иван шагал по лесной тропке, не замечая ничего вокруг. А посмотреть было на что. Лес зеленел и кудрявился, цвёл пёстрыми лоскутами полян и алел красными бусинами ягод, то выглядывающих, то вновь прячущихся тут и там из-под листьев, мол, попробуй, найди нас, да поклониться не забудь, гомонил птичьими трелями и верещал по-заячьи, тренькал по-тетеревиному, похрапывал и похрюкивал по-кабаньи, вздыхал по-лосиному. С расположившегося справа лесного озера доносилось утиное кряканье и кваканье лягушек. Один лишь кузнец брёл, понурив голову, глядя себе под ноги, но не видя ни дороги, ни выступавших из-под земли корневищ, о которые то и дело спотыкался. На плече он нёс небольшой заступ, а на поясе у него висел матерчатый мешок, подсунутый под верёвку, заменявшую кушак. В мешке что-то болталось.

Ох, и невеселые думы роились у парня в голове. Он вновь и вновь вспоминал их ночной разговор с чёртом, до того, как его сморил сон, дотошно выверяя, взвешивая и перекатывая на языке каждое сказанное бесом слово. Со стороны Иван сошёл бы сейчас за душевнобольного: взлохмаченный, обросший бородой, с набрякшими под покрасневшими глазами мешками. Он бормотал себе под нос слова, которым научил его чёрт, и которые скоро ему очень понадобятся. Иначе… иначе всё пропало. Только один способ помочь себе избавиться от старухи Лихоманки и есть у него. И способ этот не шибко приятен, но, жить захочешь и не в такой пердимонокль извернёшься. А рассказал ему чёрт вот что…

– Когда Маланью-то я разыскал, так она с кавалером каким-то под ручку по чудеснейшому саду прогуливалась. Баской сад такой. Фонарики всячески висят прямо на деревьях, дорожки все из чистых самоцветов, клумбы усыпаны такими цветами, каких в этом мире и не видывали. Всюду скамейки резны стоят, а на них барышни с кавалерами сидят. А уж Маланьин-то кавалер лучше всех – весь такой из себя, – чёрт обрисовал лапками силуэт и показал Ивану походку господина. – Так вот, Василий как меня до места довёл, так и скрылся куда-то, а я к хозяйке метнулся, да запнулся о свой хвост, покатился кубарем и прямо под ноги ей и повалился. «Ой, – кричу, – Маланьюшка, смилуйся, не серчай на грешного!», а она эдак-то бровью повела и бает, кака я тебе, дескать, Маланья? Меня Марлен зовут. Я вовсе засмущался, думаю, нешто не она это и я обознался? А Маланья как захохочет, а после схватила меня за шкирку, поставила на ноги и говорит кавалеру своему: «Дорогой Альберт, прошу меня простить, не соизволите ли вы обождать меня вон на той чудной скамеечке, что у фонтана? А мне надобно с моим старым знакомым поговорить». Господин, конечно, согласился. И едва он отошёл, как Маланья меня тряхнула со всей силы и зашипела: «Тебе чего здесь надобно? Вы что это расшастались сюда, то один идёт, то другой припёрся?!» И грозно так левым глазом своим на меня сверкает. А правый глаз ейный, как будто в другую сторону глядит и чего-то там выслеживает. Ведьмы же они такие, никогда не теряют бдительности, всегда начеку. Ну, я ей и рассказал обо всём. Ох, Ванюша, что тут началось, что началось… Маланья моя прямо-таки побагровела от злости, я уж думал её чичас кондрат хватит. Уж так она осерчала, Ваня-я-а-а…

Чёрт утёр лапкой промеж рогов.

– Топнула она ногой, и по саду раскат громовой прокатился. Барышни-то, что на скамеечках сидели, заверещали: «Ах, дожжь, дожжь начинается!» и бросились прочь. А там и правда ужо капать начало. Только гляжу я, а то не капли падают, а чтой-то жёлтое, тягучее, густое, да до того дурно воняющее, что у меня ажно всё нутро вывернуло, хошь я и чёрт.

Он подбоченился, явно важничая и гордясь своим происхождением.

– Маланья-то невесть откуда достала из складок платья склянку и давай в неё эту гадость, что с неба капает, собирать. Полный пизирёк набрала и мне суёт. «На, – говорит, – Держи, олух! Да спрячь, как следует, у меня больше запасов нетути». Я едва взял скляночку, как тут же дожжь прекратился, как и не было. А Маланья дальше молвит: «Что же вы, дурни, наворотили? Да за то, что вы, идиёты, в моё дело влезли, проклясть бы вас на веки вечные, чтобы блуждали по болотам неприкаянными полоумными духами, да добрая я нынче. И тем паче, кузнец не виноват в том, что ты его соблазнил и подбил на преступленье, а в этом и моя вина отчасти имеется, знать плохо я тебя, полудурка, воспитала. Да и понравился мне этот Иван, человек он хороший, а я, хоть и ведьма, но справедливость ценю. Потому научу вас, дураков, как быть. Ежели сумеете мою науку применить впрок – ваше счастье. А впредь знать будете, что не следует соваться в то, что ни вами делано. Слушай, да на ус мотай, два раза повторять не стану. Ты и так моё время отнимаешь. И после смерти мне покою от вас нет. Так вот. В той склянке, что я тебе дала младенческий жир. Да не прыгай ты так. Никого я не убивала, брала у тех младенчиков, что померли накануне, после похорон. На погост ходила, могилу открывала да жир вырезала. Эти-то остаточки у меня были в углу избы прикопаны, там, где лестница на подловку стоит со стороны огорода. Не успела всё истратить, померла, вишь ли. Из этого жира надобно будет вам слепить три свечи, там хватит, ты с воском пчелиным смешай, они и скрепятся. Вместо фитиля вставите в свечи волосы. Да не простые, а у висельника срежьте».

– Где ж нам его взять? – спрашиваю я у Маланьюшки. А сам трясусь, как осиновый лист, Ванюша.

Она и отвечает: «У Ивана в деревне был таковой, годов тридцать пять назад. Снасильничал он девку, и люди ему самосуд устроили, не дожидаясь властей. Повесили его в роще. Там он и висел другим в науку, покуда вороны ему глаза и все потроха не выклевали. Только после этого, чтобы ребятишки не пужались такого зрелища, всё ж таки решили люди тело его земле предать. Но не на святой земле, где кладбище свячёное, а в том же лесу, где глухое место, еловая куща. А чтобы никому из родни не повадно было его откопать и захоронить тайком по-людски, сверху камнем большим привалили, что там лежал. С той поры висельник там и лежит. Точнее тело его, а дух беспокойный по топям бродит. Вы не бойтесь, к телу он уже не привязан, забыл давно, кто был таков при жизни земной. Смело копайте. Земля грешников не принимает. Тело его нетленным осталось. Но как только воздух его коснётся, так оно вмиг станет таким, каким должно быть. Но не костями одними оборотится, а навроде мощей. Кожа и мясо усохнут. Так вы топором руку правую рубите, в мешок кладите, да покуда рубить станете, слова вот эти произносите, чтобы беда за вами не пошла».

И сказала мне Маланья слова особые, я тебя опосля научу им, Ванюша, сначала поведаю всё. И волос прядку с головы срежьте, продолжила Маланья. Потом, дескать, могилу обратно прикопайте, как было, и уходите, не оглядываясь. Из той руки получится у вас подсвечник для свечей из младенческого жира.