Сумеречные сказки - Елена Воздвиженская

на груди Ивана маковые зёрна, рисуя крест. Лапка его тряслась, а морда перекосилась набок, но он стойко доделал своё дело и только потом выбежал опрометью из баньки на свежий воздух, дабы отдышаться, мешочек он запулил куда-то в заросли смородины. Чёрт махал хвостом, перебирал лапами и подпрыгивал, одновременно плюясь во все стороны. Подуспокоившись, наконец, чёрт присел под окошком.

– На что только не пойдёшь в нашем деле, – он важно приосанился, подул на свои обожжённые ладошки, – Не ценят нас, помощников, по достоинству, не ценят, э-эх.

А сказала Маланья чёрту следующее, дабы на время отвести Лихоманке глаза, надобно свячёным маком изобразить на теле кузнеца православный крест, тогда станет Иван для старухи-порчухи невидимым, вроде как мёртв он уже и в могиле сырой под крестом лежит, а Лихоманке мёртвый без надобности, ей живых подавай изводить-измываться. Только от проклятия это не избавит, так, на время только поможет, для передышки. Вот чёрт и старался, даже к знахарке одной пробрался, дабы умыкнуть у неё мак. Тот нестерпимо обжигал лапы, а уж когда чёрт сунул его под мышку (а больше и некуда было), то и вовсе запёк, как раскалённые уголья. Еле вынес чёрт эти нечеловеческие муки. Да ещё и крест пришлось изображать тем маком, вот уж где истинно заключались страдания неземные.

– И за что всё это мне, бедному? – причитал чёрт, роняя горькие слёзы и дуя на лапки, как вдруг в саду потемнело.

Месяц спрятался в тучах, небо заволокло пеленой, потянуло сыростью и тленом, запахло могилой и появилась меж дальних яблонь скрюченная тень. Вороньё раскричалось, беспокоясь. Ломаясь и изгибаясь, тень стала приближаться к бане. Чёрт насторожился, собрался, приготовился. Силуэт Лихоманки всё яснее проступал во тьме, и вот уже бес мог разглядеть её тощее голое тело, с длинными костлявыми руками, выпирающими, как у клячи, рёбрами и полусогнутыми ногами, на которых она перебиралась то прыжками, то еле волоча их, и ковыляя так, словно это последние шаги в её жизни. Лихоманка подбиралась к своей жертве, которую уже пометила она своим знаком и теперь с каждым днём та станет слабеть, покуда страшное создание не высосет из неё всю жизнь. Чёрт поджал копытца, ползком перебрался на другую сторону баньки, вскарабкался на крышу, притих. Лихоманка уже была возле оконца. Припав к нему лицом, она, тяжело дыша всматривалась внутрь, явно не видя кузнеца и оттого растерявшись. И вот уже просунула, она, было, внутрь свою ручонку, не ведая преград, в попытке отыскать свою жертву на ощупь, как внезапно вскрикнула и зашипела, зашкворчала, как масло на сковороде, отдёрнула свою длань, схватилась за голову, и, со злобой сверкнув зенками, запричитала.

– Что, выкусила? – радостно хохотнул чёрт, прижавшись к коньку крыши, и поглядывая вниз.

Старухины жёлтые зенки полыхнули огнём, она закорчилась и завыла, раздирая кожу, а всего-то чёрт посыпал ей на макушку землицей с ведьминого огорода, той, где рос чертополох и где был закопан схорон. Ведь Маланья то место недаром заговорила, запечатала Лихоманку в ларце. И теперь землица жгла старуху так, что она не находила себе места. Нос её вдруг оборотился острым вороньим клювом и заклацал множеством острых, как частокол, зубов. Прокрутившись по огороду волчком, она воздела к небу свои руки и те стали удлиняться, поднявшись на высоту яблонь, конечности принялись опутывать весь сад, ища кузнеца, и не находили его. Чёрт, дрожа от страха, наблюдал за всем сверху, а старухины руки плотной чёрной паутиной уже заполнили весь сад, прошивая его насквозь. Яблони и вишни засохли вмиг, листва с них опала, закружилась в воздухе сухой безжизненной взвесью. Только что цветущий и пышный, сад опустел, погибло всё живое. Даже вороны и те покинули пристанище, и только старуха, неистовствуя, кружилась, тычась длинным птичьим клювом то в землю, то в стволы груш, яблонь и вишен, словно танцевала дьявольский танец. Когда же она поняла, что кузнеца ей не найти, изрыгая проклятия, она прекратила свою пляску и тут же руки её скукожились, скрючились и вновь стали прежними, прильнув к телу. Старуха взмыла с места ввысь и скрылась в тучах, клубящихся громадной воронкой над садом кузнеца. Грянул страшный гром, такой силы, что чёрту показалось, будто небесный купол раскололся пополам. Молния рассекла воздух и ударила в кузню, та вспыхнула. Чёрт ахнул и выругался так, как могут браниться только черти. Им можно, поскольку тот язык ими и придуман, и никто окромя них не умеет так мастерски им владеть. Кузня полыхала столбом пламени. О том, чтобы думать о её спасении не было и речи, и чёрт, вздохнув, уселся на крыше, свесив копытца, и задумчиво принялся созерцать бушующие огненные всполохи. Изб рядом не было и потому опасаться сильного пожара не стоило. Будить Ивана чёрт не стал. Спустя ещё несколько минут вновь громыхнуло и тучи с пенистыми белыми оборками разродились ливнем и градом. Полыхающая кузня стала гаснуть. Чёрт, взвизгнув, и пытаясь укрыться лапками от крупных градин, молотивших, что есть мочи, скатился по крыше вниз и побежал в баню. Одна из градин размером с перепелиное яйцо всё же угодила ему точнёхонько в глаз, и он взвыл, разразившись ещё более забористой бранью, чем до того. Вбежав в предбанник, он посмотрел заплывающим глазом на свои ладошки с обгоревшей до мяса кожей, и улёгся на лавку, уставившись в одну точку, так он и лежал, покуда сон не сморил страдальца, но и во сне ему виделись кошмары – горы свячёного мака, реки святой воды и рассерженная Маланья, грозящая повыдергать ему всю шерсть до единой волосины.

Утром Иван проснулся в куда более здоровом виде, чем накануне, ему даже показалось, что он полон сил для работы, но едва он соскочил с лавки, как его повело в сторону и, ухватившись за голову, парень присел обратно. Пол под лавкой весь был усеян какой-то чёрной крошкой. Иван непонимающе уставился на крупу.

– Это ещё что?

– Мак свячёный, иттить его, – тут же послышался голос чёрта, и дальше снова пошли забористые ругательства.

– Мак? – удивился Иван.

– Ну да. Маланья присоветовала, чтоб тебя охранить от Лихоманки, глаза ей отвести. Вот я и отвёл. Она тебя нынче не нашла, ты спал, что младенец. Только глянь какими страданиями мне всё это досталось, – чёрт жалобно всхлипнул.

Только сейчас, обернувшись в ту сторону, откуда доносился голос, Иван разглядел своего защитничка и, не сдержавшись, хохотнул. Морду чёрта перекосило на одну сторону, левый глаз заплыл, а второй глядел так, как смотрят несчастные калики, просящие милостыни у храма. Он протягивал Ивану свои красные лапки и вздыхал так, что дрогнуло бы сердце даже у самого жестокого человека на свете.

– Эка ж тебя перекорёжило, – нахмурился Иван, сдерживая смех.

– Да уж тебя спасал всю ночь. Что творилось, что творилось! Старуха приходила, тебя искала, не нашла, да кузню твою напрочь и сожгла от нервы.

– Чего? – Иван снова вскочил на ноги, – Кузня сгорела?!

– Под корень, – печально заключил чёрт и провёл лапкой себе по горлу.

Иван застонал, раскачиваясь из стороны в сторону, ударил кулаком по стене так, что баня задрожала, а потом схватился за грудь. Проклятый рисунок, начертанный старухой, горел пуще, чем вчера, хотелось взять нож и срезать его вместе с кожей, лишь бы избавиться от этого мучительного огня. Иван выругался так, что чёрт выпучил зрячий глаз, уважительно присвистнул и в восхищении замер столбиком. В дверь забарабанили. Чёрт тут же юркнул за печь.

– Иван, открывай, жив? – послышались снаружи голоса.

Иван устало поплёлся к двери. Земляки сочувствовали ему, хлопая по плечу, жалея и успокаивая, дивились засохшему в одну ночь саду, перешёптывались, мужики обещали поднять новую кузню, бабы причитали, утирая слёзы, а Иван слушал и не слышал, глядя в ту сторону, где от пепелища поднимался к небу дрожащий дымок. Люди нанесли ему провизии, и они с чёртом после их ухода подкрепились. Пища