Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

Специфика рабства в Средиземноморье начала Нового времени становится более понятной, если сравнивать его с разворачивавшейся параллельно «трансатлантической торговлей» порабощенными жителями Африки, которых отправляли в Америку. Для тех, кто попадал в рабство в Африке и затем отправлялся за океан, прибытие в Америку подразумевало полный и безвозвратный разрыв с привычным жизненным укладом. Эти люди оказывались внутри политико-экономической системы, которая была основана не только на их эксплуатации, но и на их намеренном расчеловечивании. Афроамериканцы первых столетий рабства не надеялись ни на возвращение домой, ни на интеграцию в новое общество – они могли лишь передавать рабское положение своим потомкам, будто бы естественным образом. Этот статус «онтологических рабов» даже в большей степени, чем рабский труд, стал фундаментом западного проекта в Америке.

Напротив, в Средиземноморье раннего Нового времени положение раба обычно имело временный характер и зависело от сложной траектории международных переговоров. Европейские и мусульманские державы обладали равным статусом, причем до XVII века преимущество принадлежало мусульманам, а затем началось постепенное усиление европейцев. Северное и южное побережья Средиземного моря смотрели друг на друга с опаской и взаимным уважением. В интересах каждой из сторон было обращаться с пленниками не слишком сурово во избежание мести в отношении собственных подданных, оказавшихся в неволе на противоположном берегу[201].

Свою роль играла и более масштабная экономика рабства. Ценность раба в значительной степени заключалась в возможности получения выкупа, а «испорченный» или, того хуже, умерший пленник мог оказаться бесполезным. Средиземноморские рабы имели возможность ускорить свое освобождение при помощи своих семей и благотворительных организаций, действовавших в странах их происхождения, либо заработать на выкуп собственным трудом. После получения свободы бывшим невольникам нередко предлагалось интегрироваться в общество своих поработителей. Многие решали остаться среди них, начав новую жизнь с другим именем, другими обычаями, другим языком и, что немаловажно, другой религией. Для тех, кто выбирал этот путь, интеграция подразумевала превращение в «отступников»: они отказывались от своей прежней идентичности и «заново рождались» в совершенно новом состоянии.

4

«Около пяти утра мы увидели два больших корабля, плывущих нам навстречу»[202] – этими словами нидерландский дворянин XVII века Эмануэль де Аранда начинает рассказ о своем пленении корсарами с Варварийского берега[203] и нескольких годах, проведенных в рабстве в Алжире. Это была обычная история: морское путешествие, силуэт паруса, появляющийся на горизонте, и осознание того, что в твоей жизни вот-вот случится крутой поворот. Когда стало ясно, что от врага не уйти, люди на борту корабля стали готовиться к предстоящему перевоплощению. Богачи выбрасывали в море свои сокровища и переодевались в скромную одежду, пытаясь сойти за добычу, не сулящую высокого выкупа. Тем временем рабы, находившиеся под палубой на скамьях для гребцов, затаив дыхание, всё меньше налегали на весла в надежде на освобождение. Надсмотрщики уже не били их, как обычно, а обращались с ним почти ласково, опасаясь, что скоро сами могут оказаться на их месте.

Подобно невидимой силе, вращавшей средневековое «колесо Фортуны», достаточно было лишь одного порыва морского ветра, чтобы дворянин превратился в раба, а невольник стал хозяином своих бывших повелителей. Мусульмане называли эту ситуацию словом кадар – таинственная, но в то же время милосердная воля Бога. Судьба каждого отдельного человека была вписана в Божий план мироздания с самого начала времен, поэтому ее следовало беспрекословно принимать. Христиане же, подобно язычникам до них, напротив, видели в непредсказуемости событий действие Фортуны – полубожественной силы, способной нарушать порядок мира, как своенравный бриз – как ее часто аллегорически изображали.

Фортуна, или судьба, учила обитателей Средиземноморья, что мир напоминает спектакль на театральной сцене, в котором роль отдельного человека может измениться в любой момент.

Изображения черепов на мраморных плитах, которые покрывали стены храмов, призывно нашептывали верующим свое неизменное memento (итал. «помни»): «Когда-то я был таким же, как вы сейчас, но уже скоро вы станете таким же, как я». Мусульманские сказители напоминали своим слушателям, что какое-нибудь жалкое животное, встреченное на дороге, когда-то, возможно, было человеком, которого судьба лишила людского облика и поместила в новую форму. Все вещи в этом мире находились в постоянном движении – в особенности идентичности и социальные статусы. Благородные и плебеи, женщины и мужчины, христиане и мусульмане – все пребывали в одинаковом состоянии экзистенциальной неустойчивости, во власти сил, превышавших способности человека. Вне зависимости от различий между людьми эта уязвимость превращала их в единое сообщество под всемогущими небесами.

Вечный закон трансформаций сокрушает тех, кто осмеливается ему противостоять. Судьба, или Фортуна, ведет желающих и тащит нежелающих. Кто же осмелится винить отступников в том, что они приняли судьбу, предав свою страну, свою культуру и свою религию вплоть до того, что превратились во «врагов»?

5

Оказавшись в руках чужеземных поработителей, каждый новоиспеченный раб принимался думать, как ему вырваться из неволи или хотя бы облегчить свое состояние полного подчинения. Для выживания в каждодневных тяжелых условиях требовалось изучить местный язык и обычаи. Обращение в местную религию не приносило свободу автоматически, но являлось несомненным преимуществом.

Переход из ислама в христианство или обратно необязательно подразумевал серьезные перемены. Разницу между двумя религиями можно было воспринимать лишь как вопрос частностей – как утверждал папа Пий II в своем послании османскому султану Мехмеду II с предложением принять христианство, это «малая вещь, ⟨…⟩ она везде, где есть люди: немножечко воды, которой ты можешь быть крещен»[204], либо немного собственной кожи при совершении обрезания. Обе религии происходили из одного первоначального откровения, проповедовали одинаковый страх перед Богом и в один голос призывали к состраданию к ближним. При этом для христианина превращение в «турка» (именно так европейцы раннего Нового времени обычно называли мусульман) открывало особые возможности, немыслимые в Европе. Мусульманский мир этой эпохи предлагал гостеприимную терпимость и беспрецедентные масштабы социальной мобильности. Пока Европа еще оставалась скованной тесными одеждами феодализма, Османская империя уже была обществом, где не существовало аристократии и крепостного права, а религиозные меньшинства пользовались уважением. Разумеется, Османская империя не была раем – во многих аспектах это была не менее жестокая держава, чем христианские государства. Однако она смогла найти равновесие между тяжеловесностью своей системы абсолютной монархии и обеспечением уникальных возможностей продвижения в обществе для обычных людей.

В качестве примера можно привести османскую практику девширме (буквально: «набор»). Ежегодно посланцы султана направлялись в христианские провинции на Балканах с целью отбора группы мальчиков, которым предстояло стать особыми «рабами» султана. Этих детей, насильно разлученных со своими семьями, отправляли в сельскохозяйственные районы Анатолии, где они