Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

попасть на обычный невольничий рынок. Вместо этого он был преподнесен в качестве подарка папе Льву X и оставался пленником до тех пор, пока не согласился принять христианство, причем обряд проходил в соборе Святого Петра, а в роли крестного отца выступил сам понтифик. Именно поэтому Аль-Хасан принял его имя Лев, его фамилию Медичи и прозвище «Африканский».

Лев Африканский свободно жил в Риме, где совместно с еврейскими учеными составил самый первый трехъязычный словарь на латыни, арабском и иврите. Однако его имя обессмертил другой труд, написанный на итальянском языке: «Африка – третья часть света». Благодаря этой книге европейцы впервые получили представление о тех частях Африки, которых никогда не видел ни один христианский путешественник. Лев описывал различные места, людей, природу и обычаи, продемонстрировав талант повествователя и вкус к классификации явлений. Удивительно, что Лев написал свою книгу полностью по памяти, поскольку в европейских библиотеках того времени по этой теме почти не было материалов. Несмотря на ряд неточностей, его труд на протяжении нескольких столетий оставался эталонным географическим сочинением об Африке, оказавшим влияние на целые поколения исследователей, ученых и писателей. В 1532 году, уже будучи прославленным специалистом, Лев покинул Италию, вернулся в Магриб и поселился в Тунисе, где опять сменил имя и заново принял ислам, завершив тем самым полный круг, – но неужели долгие годы, проведенные в Италии, и обращение в христианство были лишь сном? Не исключено, что любая биография обитателей Средиземноморья тех времен и была чем-то вроде сна, как в пьесе испанского драматурга Педро Кальдерона де ла Барки «Жизнь есть сон». То были жизни мимолетные, непредсказуемые, отданные на милость всевозможных событий, – за которыми неизбежно последует пробуждение[214].

10

Приоритетом для европейских держав было получение большего объема знаний об Африке и Машрике. Османская империя контролировала Магриб (за исключением султаната Марокко) и Малую Азию вплоть до Мекки, а ее мощь вызывала у противников уважение и страх. После единственного крупного поражения в XVI веке – морской битвы при Лепанто – османы всего за несколько месяцев восстановили сильнейший флот в Средиземноморье. В 1683 году османская армия уже во второй раз осаждала Вену. Но даже во время военных действий европейские государства, начиная с Венеции, не могли позволить себе разорвать дипломатические и торговые отношения с таким грозным партнером. Османская империя была не только иным миром, о котором мечтали недовольные европейцы, или заклятым врагом, наводившим ужас на аристократию, но и державой, которая обладала серьезным потенциалом расширения до мировых масштабов за счет распространения своего могущества на весь земной шар.

Однако со временем в Османской империи стали проявляться признаки усталости. Она сопротивлялась новейшим технологическим достижениям – от книгопечатания до производства часов. Банковская система османов не развивалась, армия продолжала почивать на лаврах прошлых столетий, а бюрократию сковывала нарастающая коррупция.

Тем временем старые доблестные традиции, такие как отсутствие наследственной аристократии, начинали увядать.

Упадок Османской империи был симптомом заката всего Средиземноморья. Регион перестал быть ключевым узлом мировой торговли, уступив новым маршрутам, которые соединили Европу с Американским континентом. Благодаря Великим географическим открытиям у европейцев появился новый коридор в Восточную Азию, и всё, что прежде проходило исключительно через Средиземное море, теперь поступало другими путями. В XVIII веке уровень жизни в христианских частях Средиземноморья был не выше, чем в Османской империи. Испания и Португалия пытались догнать последние лучи своего золотого века, бóльшая часть Италии превратилась в колониальные территории иностранных держав, а фокус внимания Франции с ее континентальными и трансокеанскими амбициями сместился от «старого моря» к другим задачам.

XVIII век также стал эпохой заката пиратства. Государства Магриба, как и корсарское государство на Мальте, больше не могли позволить себе содержать огромные флотилии. Оснащение кораблей пушками в соответствии с требованиями новой эпохи было не по карману большинству корсарских капитанов. Средиземноморская работорговля, к счастью, тоже существенно сократилась. Новейшие модификации кораблей больше не требовалось приводить в движение с помощью сотен рук, и потребность в рабочей силе также сократилась на суше. Кроме того, под влиянием новоявленных доктрин Просвещения рабовладение для европейской элиты становилось всё более неприемлемым. Обездоленным обитателям Средиземноморья, в теории получившим личную свободу, теперь приходилось нести бремя нарастающей капиталистической эксплуатации в одиночку, тогда как власть имущих, напротив, исчезновение корсаров избавило от внезапных капризов Фортуны.

К середине XIX века резкий экономический рост, имевший место в Северной Европе и в меньшей степени в Северной Америке, стал для всех остальных недосягаемым. Средиземноморье превратилось в край экзотических диковинок, благодатный для фантазий первых туристов и ориенталистов, а заодно и для колониальных амбиций доминирующих держав. Османская империя с ее анахроничными укладами жизни и обветшалой инфраструктурой теперь была «больным человеком Европы».

Однако при всей своей бренности этому умирающему миру по-прежнему предстояло сыграть важную роль в истории воображения. Для «грядущего светлого, прогрессивного»[215] зрелого Модерна Средиземноморье оказалось разочарованием, однако оставалось единственной почвой, на которой еще могло вырасти нечто невероятное, а порой и невозможное.

11

Когда мы ощущаем, что земля уходит из-под ног, естественная реакция – подпрыгнуть, попытавшись дотянуться до некой незримой опоры, находящейся в воздухе. Аналогичным образом в катастрофических ситуациях порой возникает ощущение безрассудного легкомыслия. «Внутренняя эмиграция» неоправданной радости остается силой, способной возместить то, что больше никак невозможно исправить.

В Средиземноморье XVIII века это ощущение легкости воплотилось в новых формах изобразительного искусства и музыки, следуя импульсу тех людей, которые с высоты своего социального положения первыми заметили надвигающуюся бурю. Неиссякаемый поток радости хлынул на театральные сцены, в палаты и оратории, где собирались представители итальянской элиты. Такие композиторы, как Антонио Вивальди, Пьетро Локателли, Франческо Джеминиани, Франческо Верачини, Леонардо Лео, Никола Порпора, Джованни Перголези и многие другие, будто бы волшебными чарами разгоняли тучи своей эпохи. Полностью изгнать печаль не удавалось, однако в их произведениях даже самые ужасающие темы, будь то массовые убийства, морские бури или страсти Христовы, облачались в столь светлые одеяния, что переставали быть невыносимыми для человеческого сердца. Не только итальянская музыка барокко и галантного стиля тех времен, но и розово-лазурные картины Джованни Баттисты Тьеполо и Себастьяно Риччи или полные света полотна Джованни Баттисты Пьяццетты напоминали легкий ветерок, проносящийся по тесной комнате.

В Османской империи противовесом для череды военных поражений и территориальных потерь точно так же стал интерес к «легкости» у местных элит. Затейливые фейерверки, которые устраивались в османских городах, акцентировали смену времен года, а в новых архитектурных стилях торжественная величавость сочеталась с утонченной чувственностью маленьких удовольствий жизни. Именно в этот период на османских миниатюрах впервые появляются танцующие женщины в окружении позолоченных интерьеров и райских пейзажей. У состоятельных людей появилось новое увлечение – выращивание в собственных