Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

османским подданным любой национальности. В то время, когда европейские нации еще продолжали борьбу за обретение собственных конституций, отмечал Грасси, для османов хартией основных прав являлся Коран, а муфтии и улемы выступали эффективным противовесом власти султана:

Задолго до появления у «цивилизованных» наций конституций, палат представителей и оппозиционных партий османы уже всё это учредили и опирались на эти три основания как на столпы, которые должны были поддерживать их империю[220].

Схожие идеи высказывал итальянский писатель Джорджио Либри-Баньяно, обличая лицемерие тех европейцев, в особенности французов, которые поддерживали восстание греков против Османской империи, исходя из соображений этнической и религиозной идентичности:

[Вам следует] сражаться за греков не потому, что они христиане, а потому, что они угнетены! Бейте турок не потому, что они турки, а потому, что они угнетатели![221]

Для тех народов, которые не могли претендовать на особый статус в качестве христиан или европейцев, альтернативой османскому владычеству чаще всего выступала французская или британская колонизация. В частности, ливийский интеллектуал Хассуна Д’Гиес, который много лет вращался в либеральных кругах Лондона и Парижа, вернулся в родной Триполи с совершенно иными настроениями. Он осознал, что единственная надежда его страны на свободу лежит в объятиях Османской империи, слабеющей, но всё еще способной защитить. В дальнейшем правоту его рассуждений подтвердило итальянское колониальное завоевание Ливии в 1911 году.

Для Алжира отпадение от Османской империи тоже совпало с колониальной оккупацией. То, что османы просили, французы брали силой. Согласно свидетельству такого уникального хрониста, как родившаяся в Швейцарии писательница-анархистка Изабель Эберхард, от жизни в колониальных условиях не приходилось ожидать ничего, кроме разочарования и унижения. Она наблюдала, как, отказываясь выживать в статусе второсортных подданных, алжирский народ отступает в самые отдаленные уголки пустыни, под «теплую тень ислама» или в одурманивающие клубы кифа [марихуаны]:

Даже в самых темных закоулках подземного мира такие люди способны добираться до магического горизонта, где они могут вольготно строить свои дворцы мечты и наслаждений[222].

Свою короткую жизнь, основная часть которой прошла между доками Марселя и гипнотическими пустынными пейзажами южной части Алжира, Изабель тоже направила по этому пути. Несмотря на то, что писательница родилась в Европе, она подвергалась преследованиям колониальных властей. Получив светское образование, она стала мусульманкой и последовательницей суфизма, а одежду, родившись женщиной, по большей части носила мужскую. Изабель погибла в 1904 году в возрасте двадцати семи лет, утонув во время внезапного наводнения в пустыне, но ее сочинения пережили ее смерть, став свидетельством практики радикального отступления, в котором дух средиземноморского воображения сохранился почти в первозданном виде.

14

На Балканах, где проходила граница между Османской и Габсбургской империями, подъем национализма прокладывал тропу к новой эпохе войн. Османы отступали с принадлежавших им балканских территорий с середины XIX века, оставляя за собой регион, наполненный противоречиями. После нескольких столетий мирного сосуществования мусульмане, христиане и иудеи, славяне и турки заново обнаружили неприязнь к взаимным различиям. Сочетание фантазий о славянской чистоте и превосходстве христиан с созданием новой мифологии вокруг чаемой судьбы своей нации было особенно характерно для сербской интеллигенции. Различия, прежде мало отражавшиеся в повседневной жизни, внезапно привели к тому, что соседи обратились друг против друга. Результатом этого стали восстания, войны и волны репрессий. И пока анархисты и коммунисты сплачивали пролетариев всех стран ради признания общего дела, балканские народы двинулись по иной траектории. Однако не все: против выступали немногие представители албанских общин, разбросанных вдоль побережья Адриатики.

Джироламо (Иероним) де Рада, выходец одной из первых албанских диаспор в Калабрии на юге Италии, никогда не выезжал за пределы этой страны и никогда не бывал в Албании, но посвятил свои сочинения защите албанской культуры и прославлению красоты албанского языка. По его мнению, восхождение национализма представляло смертельную опасность для тех небольших сообществ, у которых не было никаких способов отстаивать свои права военной силой. Де Рада мечтал о создании европейской федерации самоуправляющихся народов, в которой путем к достижению мира станет отсутствие господствующей культуры, а не создание очагов культурной гомогенности. Разочарованный развитием исторических событий, де Рада в дальнейшем пришел к тому, что рассматривал Османскую империю как единственную политическую формацию, способную гарантировать выживание меньшинств наподобие албанцев, «обессиленных и разбросанных по разным берегам»[223].

В Стамбуле такие же идеи высказывал албанец-мусульманин Шемсеттин Сами Фрашери. По его мнению, наиболее близкой к духу албанского народа формой экспрессии были мистические практики бекташей – суфийской секты османских янычар[224]. Бекташи стирали границы между исламом суннитского и шиитского толка, перенимали ритуальные элементы как из христианства, так и из турецкого шаманизма, не столь строго относились к религиозным запретам, не поддерживали закрепощение женщин и настаивали, что божественное откровение обладает таинственной и невыразимой природой. Это был культ для посвященных, адепт которого обучался преодолению жестких различий, навязываемых обществом, ради мистического понимания мира, в любом месте которого пребывает Бог. Для такой нации без государства, как албанцы, точно так же, как и для юношей, которых увозили из родных мест и превращали в янычаров, преодоление социальных границ являлось не недостижимой мечтой, а насущной необходимостью ради выживания.

15

В воспоминаниях жителей этих краев лето 1914 года останется самым отрадным и светлым из всех до сих пор пережитых, ибо оно сверкает и переливается всеми красками на мрачном необъятном горизонте страданий и горя[225].

Двадцать восьмое июня 1914 года: Гаврило Принцип, сербско-боснийский националист, убивает эрцгерцога Франца Фердинанда, наследника габсбургского престола Австро-Венгрии. Спустя несколько месяцев Европу и соседние страны, включая Османскую империю, опустошает война. Масштаб этой войны был беспрецедентным для всех, кто когда-либо жил на свете. Оружие, накопившиеся за годы мира, обрушилось на поля сражений, подобно стальной буре. Те самые технологии, которые принесли «прогресс» в жизни миллионов людей, теперь взимали свою кровавую дань. Состоялся дебют химического оружия, наряду с бомбардировками невиданного прежде размаха. Сражения теперь продолжались не до захода солнца, а бушевали на протяжении месяцев, яростно перемалывая деревья, почву, здания и сотни тысяч жизней в воронках от бомб. Романтическая эпоха индивидуальных подвигов, казалось, ушла навсегда – множество солдат сражались и погибали вместе в одно мгновение, будто единый организм из плоти, обшитой металлом:

Я живу подобно животному, голодному и усталому. Никогда прежде я не ощущал себя настолько одурманенным, настолько лишенным мыслей. ⟨…⟩ [Я превратился в] настоящего бойца, простого исполнителя грязной работы, частицу множества. Мною командует кто угодно – от капрала до генерала; все они имеют это право, абсолютное и неоспоримое, и при желании они могут вычеркнуть меня из списка