Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

– любая работа, пусть самая простая, пусть даже самая невзрачная, но хорошо сделанная, стремится к красоте и украшает этот мир.

19

Религиозный тон конституции Фиуме с легкостью поддается неверному истолкованию. Духовность Д’Аннунцио и его последователей представляла собой нечто диаметрально противоположное фанатичному консерватизму официальной церкви того периода. Фиуме был «городом жизни» с насыщенной атмосферой эротизма. Здесь широко практиковался нудизм – ему отдавали должное даже самые известные представители власти – во имя более непосредственной связи с природой. Женщины и мужчины вступали в полигамные связи, отчего у врачей венерического отделения местной больницы опускались руки. ■ ■■■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■ ■■ ■■■■■■ ■■■■■■■■, ■ ■■■■■ ■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■■■ ■■■■■ ■ ■■■■■■■■ ■■■■■■■■■. Глядя с балкона на некоторых из своих людей, шествующих рука об руку в направлении известного злачного места, Д’Аннунцио благосклонно заметил: «Посмотрите на моих солдат: они идут парами, подобно воинам древнего фиванского легиона»[235]. Красота обнаженных тел и огонь юношеских страстей были живыми символами того, чего стремилась добиться эта революция.

«Бесконечная вечеринка» – так нередко описывали Фиуме под властью Д’Аннунцио участники тех событий. Уличные гулянья оживляли город днем и ночью, сопровождаясь танцами, импровизированными парадами, концертами и буйными представлениями. Дерзкие и опасные розыгрыши превозносились как новая форма искусства. Всеобщее возбуждение поддерживалось горами кокаина – именно так выглядела радостная инверсия будущего регулярного употребления амфетаминов солдатами Второй мировой. Казалось, эти коллективные усилия были направлены на то, чтобы приостановить ход времени. У Фиуме и правда не было ничего, кроме непосредственно настоящего: отсеченное от недавнего прошлого мировой войной, будущее города полностью зависело от окружавших его неприятельских пушек. Революция могла жить лишь до того момента, пока воображение позволяло длить настоящее.

Но как выживать без продовольственного и прочего снабжения? И здесь на помощь революции приходило средиземноморское воображение. Изучая историю этих краев, Д’Аннунцио натолкнулся на рассказы об ускокки – пиратах XVI века, которые сражались как с венецианцами, так и с османами, нападая на их корабли и продавая моряков в рабство. Новоиспеченным ускокки из Фиуме была поручена схожая задача: захватывать проходящие мимо суда или угонять корабли, стоявшие в портах, и доставлять их в Фиуме. Самой подходящей добычей были грузовые суда, которые перевозили продовольствие, одежду и оружие, однако перепродать можно было любой груз, да и сами корабли захватывать с целью получения выкупа. Для руководства этими действиями был создан специальный правительственный департамент – Бюро ловких рук (ufficio colpi di mano). «Подвиги» этих пиратов ХХ века стали легендами, рассказывали, например, о том, как они постепенно заменяли всех членов экипажа какого-нибудь грузового судна своими людьми, или о том, как один из захватчиков несколько дней прятался на корабле в куче угля, а затем внезапно появлялся наружу и отбирал штурвал у рулевого. Кроме того, они досаждали войскам, осаждавшим город, организовав однажды похищение итальянского генерала, который презрительно высказывался об «аморальных нравах» жителей Фиуме. Действия ускокки имели решающее значение для обеспечения голодающего города продовольствием, помимо того что были очередным аттракционом «бесконечной вечеринки» Д’Аннунцио и его последователей. Все эти жесты – попытки отсрочить неизбежное – больше напоминали высказывания конкретной поэзии, нежели военные действия.

20

29 декабря 1920 года, после шестнадцати месяцев осады и пяти дней кровопролитных боев, Фиуме капитулировал под бомбардировкой итальянского флота. Однако это «кровавое Рождество» не принесло мир, но стало предвестием новой, куда более мрачной революции. Менее чем через два года чернорубашечники Муссолини отправились походом на Рим, положив начало «эпохе фашизма».

В 1920-х годах Средиземноморье сотрясалось в судорогах: одна за другой накатывали волны реакционных националистических революций, которые привели к установлению диктаторских режимов в Турции (в 1920 году), Италии (в 1922 году), Испании (в 1923 году), Албании (в 1925 году), Греции и Португалии (в 1926 году), Югославии (в 1929 году). Анархисты, социалисты и радикальные демократы, несмотря на все свои усилия, не смогли сдержать этот тоталитарный поток, который вскоре привел ко Второй мировой войне. В этом контексте опыт Фиуме представлял собой уникальную попытку разрядить насилие эпохи при помощи эстетической сублимации и включить контрасты политических крайностей в более возвышенную духовную перспективу. Успех этого контристорического марша должна была гарантировать харизма Д’Аннунцио, в те времена имевшая гораздо большее признание, чем харизма Муссолини. Однако невозможное осталось недостижимым, и последующие катастрофы запечатлели в коллективной памяти Средиземноморья еще один урок: процесс достижения невозможного порой является единственной возможностью для достойной жизни.

После падения Фиуме последователи Д’Аннунцио разбрелись кто куда. Одни заняли крайне правые позиции, объединившись с фашистской партией. Другие примкнули к антифашистам, лелея несвоевременную мечту о коллективной свободе и индивидуальном достоинстве. Третьи же – в их числе находился сам Д’Аннунцио и футуристы, оживлявшие культурную атмосферу Фиуме, – заняли двойственную позицию по отношению к новым тоталитарным режимам.

Однако последующие десятилетия поглотят всех без разбора.

Возможность повторения чего-то подобного Фиуме появится лишь после Второй мировой войны с миллионами погибших, десятками разрушенных городов и изобретением атомного оружия. Это произойдет в 1960-х годах, когда политический маятник качнется в сторону, противоположную тоталитаризму начала XX века, и факел Фиуме вновь воспылает в руках контркультуры. Хаким Бей, анархистский мыслитель и один из идеологов рейв-культуры, уверенно рассматривал два эти момента как явления одного ряда:

Если сравнить Фиуме с Парижским восстанием 1968 года (а также с итальянскими городскими столкновениями начала семидесятых) или с американскими контркультурными коммунами и их прототипами, создававшимися анархистами и новыми левыми, мы обнаружим между всеми ними некоторое сходство, которое заключалось, в частности, в той важной роли, которая отводилась эстетической теории (ср. с ситуационистами), а также в том, что можно назвать «пиратским экономическим укладом», то есть обеспечением за счет излишков общественного производства, и даже в популярности эффектной военной униформы, равно как и в признании революционного потенциала музыки, и, наконец, в общей для них атмосфере непостоянства, готовности в любой момент сняться с места, видоизмениться, перебазироваться в другие университеты, горные долины, гетто, на другие фабрики, конспиративные квартиры, заброшенные фермы – и даже в иные планы бытия. Ни в Фиуме, ни в Париже, ни в Милбруке никто не пытался провозгласить очередную Революционную диктатуру. Либо миру предстояло измениться, либо нет. А тем временем необходимо продолжать свой путь и жить на полную катушку[236].

Подобно призрачным реинкарнациям Александра Великого, замыслам космических странствий гностиков и пересечению границ средневековыми переводчиками, воображаемое пламя Фиуме никогда не угасало полностью.

Тем не менее витализмом контркультуры авантюры средиземноморского воображения в XX–XXI столетиях не исчерпываются. Помимо стремившихся расширить настоящее или совершить прыжок в будущее, были и те, кто с тоской смотрел в прошлое, и те, кто возлагал надежды на нечто находящееся далеко за пределами времени. Они черпали вдохновение из этих бесконечных далей в поисках