Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

на крышку стола, вглядываясь в публику в строгих костюмах, толпящуюся на входе. Судя по тому, как быстро эти люди завладели вниманием официантов, они, должно быть, входят в свиту какой-то важной персоны – а по нынешним временам каждая важная персона заслуживает лишь презрения. По прокуренному залу ползет шепот. Да, это известный политик, один из тех, кто выступал за союз между французскими и немецкими националистами. «Отвратительно!» – восклицает Йозеф, с трудом поднимаясь на ноги, и машет вытянутой рукой: «Официант! Официант! Что же вы забыли про наш стол? Вы решили обслужить этого негодного политика? Это всего лишь плохой министр, тогда как я – хороший писатель!» Спутники Йозефа разразились хохотом, подбадриваемые посетителями за другими столиками.

Победа осталась за Йозефом – последняя тщетная победа перед тем, как ни один еврей больше не сможет предаваться пьяному разгулу даже в Париже.

2

Йозеф Рот был выходцем с окраины Европы, из тех мест, откуда украинские степи устремляются бескрайним потоком в сторону России и Азии. Родился он в небольшом городке, в еврейской семье скромного достатка. Его отец страдал тяжелым психическим расстройством и, когда Йозеф был еще младенцем, ушел из дома, примкнув к культу одного раввина-чудотворца. Йозеф рос под присмотром властной матери, так и не познакомившись со своим отцом. До конца жизни он неустанно придумывал вымышленные версии своей семейной истории, часто представляясь новым знакомым как незаконнорожденный потомок какого-нибудь австрийского аристократа. При первой же возможности Йозеф покинул родные места и на протяжении нескольких лет скитался, держа курс на запад, в направлении Вены, столицы Австро-Венгерской империи. Бедность не мешала ему выдавать себя за денди: на учебу он ходил в своем лучшем костюме, носил монокль и тщательно сторонился сверстников. Тем не менее именно люди были его подлинной страстью. Йозеф любил гулять по оживленным улицам, наблюдая за разнообразными человеческими типажами, оживлявшими нервозную атмосферу Вены. Он мог долго бродить, прежде чем зайти в кафе, сесть за столик и записать свои впечатления. В те времена большой популярностью пользовались фельетоны: тексты с блестящим и зачастую саркастическим анализом жизни общества занимали целые приложения газет. Именно так Йозеф стал журналистом. Эта работа привела его в Берлин, где он наблюдал за подъемом национал-социализма, а оттуда перебрался в Париж[240].

Он не верил, что когда-нибудь вернется в родной город и будет снова жить среди людей, чей «голос пахнет луком»[241]. Но он и не планировал осесть в одном из немецкоязычных краев, где жизнь интеллектуала, не говоря уже о евреях, стала невозможной. Его пугала сама мысль обзавестись собственной квартирой – он предпочитал свободу, которую давали гостиничные номера. И если в мире было хоть одно место, где Йозеф чувствовал себя как дома, то это был Париж. В столице Франции он нашел идеальное сочетание космополитизма и анонимности с толикой духа Средиземноморья.

Путешествуя по «белым городам»[242] Южной Франции, Йозеф был очарован их атмосферой, напоминавшей ему мечту об утраченной родине. Средневековые башни Авиньона, рыбацкие хижины на побережье, зеленеющие болота, выбеленные солнцем города – всё это свидетельствовало о долгой истории, на протяжении которой мусульмане, евреи, христиане и еретики, европейцы, жители Северной Африки и цыгане отказывались от проведения строгих границ между своими сообществами, несмотря на многовековые конфликты. Беглецу Йозефу французское Средиземноморье давало возможность взглянуть на живую альтернативу северной одержимости пуризмом. То был прекрасный край, оставшийся в стороне от исторической гонки за могуществом, – автономный мир, который дрейфовал на морских волнах и продолжал жить в зачарованном прошлом, сокрытый от бурь настоящего. Во Франции, вдали от своих корней, Йозеф чувствовал, будто попал в измерение, созвучное его собственной радикальной инаковости. Он мог говорить о себе без какой-либо иронии: «Я европеец, человек Средиземноморья – если угодно, римлянин и католик, гуманист и человек Ренессанса»[243].

3

«Средиземноморье», которому посвящена эта книга, выходит далеко за подразумеваемые географические границы этого региона и преодолевает любые строгие дефиниции. Точно так же и фигуру Йозефа Рота невозможно заключить в рамки какой-либо единственной идентичности. Он был одним из крупнейших романистов своей эпохи, написавшим ряд чудесных в стилистическом отношении произведений, таких как «Марш Радецкого», однако зарабатывал на жизнь журналистикой. Рот был украинцем[244], который ощущал себя парижанином, но обладал австро-венгерской идентичностью. Всю свою жизнь он был социалистом, который испытывал тоску по монархии. Он был евреем и называл себя католиком. Однако утверждение, что он действительно «был» кем-то из вышеперечисленного, поведет нас в неверном направлении. Прежде чем «надеть» на себя какую-либо идентичность, он подвергал ее типично средиземноморской обработке: урезал и растягивал до неузнаваемости, пока она не начинала соответствовать его собственному экзистенциальному сюжету.

Например, принадлежность Рота к Австро-Венгрии была в большей степени мифологическим тропом, нежели собственно дефиницией: утраченная империя, о которой он писал с таким лиризмом, была сказочным краем, имевшим лишь отдаленное сходство с реальной историей. Австро-Венгрия была для Рота чем-то вроде идеи державы, защищенной сакральной фигурой императора от националистического насилия современности, землей, где «может существовать множество народов, но нет ни одной нации». Вложив свои мысли в уста одного из героев «Марша Радецкого», Рот восклицал: «Как долго это может продолжаться? Время больше не хочет нас! Это время прежде всего хочет создать самостоятельные национальные государства! Никто больше не верит в бога. Народы больше не идут в церковь. Они идут в национальные союзы». Тем не менее, пока империя еще существовала, Йозеф не воспринимал ее престол с беспрекословным благоговением. В юности он был яростным критиком властей Австро-Венгрии, ее классовой дискриминации и правящего класса, отличавшегося чванством и снобизмом.

Еврейская идентичность Рота тоже подчинялась ритму его настроений. В своих художественных произведениях он изображал евреев с глубоким сочувствием и публично продолжал выступать против антисемитов, однако не видел ничего зазорного в антисемитских высказываниях в частной переписке. Между тем склонность Рота к мифологическим переосмыслениям выдавала его страсть к католицизму. Он считал его законченной формой иудаизма, где безгосударственное существование евреев, продолжавшееся тысячи лет, обретало облик величественного космополитизма.

Обращение Рота в католицизм – так и не завершенное, поскольку он не принял крещение, – имело мало общего с духовной практикой. Подобно многим причисляющим себя к католикам, по своим внутренним установкам он, напротив, тяготел к атеизму. В романах Рота бог оказывается либо безразличным к судьбе своих творений, либо сам будто участвует в причинении им страданий. В то же время Йозеф верил в чудеса и в неизменном наличии шанса прорваться сквозь повседневность, усматривая в этом силу, способную спасти даже самые никчемные жизни.

Полнота и ничтожество существования, всегдашняя чуждость любым застывшим идеям или идентичностям – всё это позволяло Роту держаться