Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

как проекцию, идея материализации прошлого в настоящем выглядит не просто избыточной – она оказывается шагом назад. С исчезновением своего материального тела утраченный мир избавляется от тех несправедливостей и ограничений, которые были неотделимы от него в историческом прошлом. Превратившись в сон, лишившись прежних связей с реальностью, этот мир больше не может контролировать своих обитателей при помощи тех правил и верований, которые некогда управляли его обществом. Он превращается в пустой экран, открытый для проецирования на него фантазий, которые в большей степени созвучны этической чувствительности самого проецирующего. Так, почившая империя в переосмыслении Йозефа Рота избавилась от своей закоренелой дискриминации и антисемитизма, превратившись в место космической гармонии. У Лео Перуца империя становится пространством, где ощутимо проявляют себя магические силы реальности. У Александра Лернет-Холении империя оказывается петлеобразующим механизмом, который резко искривляет пространство и останавливает время. Для Франца Верфеля и Стефана Цвейга она представляет собой универсум мирной жизни и блистательного космополитизма. И ни один из них никогда всерьез не задумывался о том, чтобы воплотить свои фантазии в жизнь и сделать империю «вновь великой», к чему обычно стремятся политические консерваторы.

Когда ностальгия принимает форму проекции, исчезновение прошлого не воспринимается как момент уничтожения: старый мир покинул область зримого, но не прекратил существование. Испытываемое нами горе подлинно, однако из этого не следует, что нечто существовавшее прежде безвозвратно утрачено. То, что мы именуем «смертью», – всего лишь вопрос точки зрения. Воображение действительно способно наделять новой, нематериальной жизнью прошлое, а для его материальных реинкарнаций достаточно искусства и литературы.

Подобная ностальгия выступает оптикой, выявляющей аналогии, которые сплетают ткань реальности. Способность мелодии, запаха или погоды налагать нематериальность прошлого на материальную субстанцию настоящего – это не уловка галлюцинации, а обнаружение равного метафизического статуса различных измерений существования.

Ностальгия подтверждает интуицию последних австро-венгерских писателей, этих изгнанников из утраченного мира и скитальцев во времени, что множество миров существуют одновременно, а тот мир, который господствует в обществе в конкретную историческую эпоху, отнюдь не является более реальным, чем другие, погруженные в нематериальность мечты.

6

Но что, если бы всё пошло по-другому? Давайте представим, что старая империя не рухнула, – что тогда? Крутой поворот в ходе событий Великой войны мог с легкостью задать движению истории совсем иное направление. Вообразим, например, что какой-нибудь австро-венгерский инженер, проводя инспекцию горных тоннелей на границе с Итальянским королевством, обнаружил проход, который при достаточном расширении позволил бы армии Габсбургов внезапно ударить в тыл итальянским войскам. К 1916 году, вскоре после вступления Италии в войну, австро-венгерские войска могли воплотить такой план в жизнь, одержав решающую победу. Одновременно можно представить, как германской армии, на тот момент наиболее передовой среди участников войны, удалось бы найти способ прорваться сквозь французские линии обороны, стремительно завершив войну на Западном фронте.

После того как бóльшая часть Европы оказалась бы под контролем Германской и Австро-Венгерской империй, стимул к продолжению войны мог быстро угаснуть. Победители проявили бы к населению завоеванных территорий снисходительность и воздерживались бы от ненужного насилия, а после того как побежденные принялись бы брататься с оккупантами, те, в свою очередь, удовлетворенные достигнутым, потребовали бы провести демобилизацию. У Британской империи, прилагающей все усилия, чтобы удержать свои колонии, не было бы иного выбора, кроме как согласиться на перемирие.

При таком сценарии к 1917 году в Европе снова бы наступил мир. Вместо требования репараций ставший германским канцлером Вальтер Ратенау[249], выходец из семьи еврейских промышленников, предложил бы побежденным странам объединиться с победителями для создания новой общеевропейской политической структуры – Социалистического союза западных наций. Франции, Германии, Австрии и Италии предстояло бы объединиться в конфедерацию, основанную на социалистических принципах, параллельно с начинаниями «нашего друга» Ленина в России. Успех этого эксперимента определялся бы тем, в какой степени трудящимся удалось бы поучаствовать в принятии политических и экономических решений, которые влияли на их жизнь. Социализм, базирующийся на интернационализме, смог бы остановить опасное нарастание националистических движений и привести к мирному демонтажу колониальных владений европейских стран по всей планете.

Столь радикальные преобразования неизбежно вызвали бы противодействие политических консерваторов. Однако усилия немецких правых по низвержению социалистического правительства не смогли бы одолеть сопротивление организованных рабочих, поддержанных регулярными армиями.

Можно представить, как осенью 1918 года – пока в параллельном мире Европа выходит из Великой войны лишь затем, чтобы погрузиться в период смуты и тоталитаризма, – главный герой этой истории, инженер, которому впервые пришла в голову идея прокопать тоннель между Австро-Венгрией и Италией, едет в поезде, возвращаясь из соседнего города. По пути он знакомится с человеком лет двадцати, неким Адольфом Гитлером. Этот юноша заявляет инженеру, что доволен тем, как немецкий народ выполнил свое «предназначение», завоевав Европу. Не ощущая насущной необходимости защищать немецкое превосходство, он понимает, что теперь может спокойно посвятить себя своей истинной страсти – живописи.

В этой версии Европы – излеченной от национализма, защищенной от вмешательства Соединенных Штатов и находящейся в хороших отношениях с революционной Россией – будет продолжаться belle epoque[250], исполненная исторически беспрецедентного духа легкости и оптимизма.

7

Двери в эту альтернативную версию Европы распахиваются на страницах уникального романа «Близкое контрпрошлое» (Contro-Passato Prossimo), обнаруженного в 1970-х годах в бумагах итальянского писателя Гвидо Морселли. Это сухо написанное, напоминающее бюрократический отчет о недавних событиях произведение является не просто развлекательным упражнением в жанре альтернативной истории. Морселли оспаривает господствующее представление об истории как линейной последовательности неизбежных фактов и о нереализованных возможностях как о ничего не значащих фантазиях. Чтобы задача его произведения была предельно ясной, Морселли на середине книги прерывает повествование воображаемым диалогом с редактором, для которого его книга оказалась неубедительной:

Редактор: Всем известно, что нельзя устраивать суд над историей, занимаясь ее переписыванием. Вы отваживаетесь на запрещенное дело. Что вы скажете в свое оправдание?

Автор: Мое оправдание исходит из предпосылки, которая ⟨…⟩ именуется философами номинализмом, – в данном случае речь идет о неверии в историю, равно как и о неверии в общество. Существуют лишь отдельные события [и] уникальные личности, которые каждое утро, стоя перед зеркалом, устраивают суд над своей [собственной] историей. В противном случае жизнь для них будет не более чем глупым повторением ошибок. В нашем повседневном опыте альтернатива прошлому ⟨…⟩ приобретает характер своеобразной квазинеобходимости. ⟨…⟩ Я хотел бы внести свою лепту в критику, которая игнорируется и даже осуждается и запрещается, – критику истории[251].

Подобно последним австро-венгерским писателям, Морселли полагает, что изобретение лучшего прошлого не только возможно, но и необходимо. Если облик будущего могут задавать лишь сильные мира сего – таким образом, что в будущем «более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться»[252], – то