Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

Эти компании разделяет каких-то несколько шагов, но они смотрят друг на друга с подозрением. Это подпольное собрание оставляет впечатление не организованного движения, а беспорядочной массы выживших после кораблекрушения, которые лихорадочно обсуждают, что им делать дальше. Мы подходим к четырем беседующим мужчинам, которых Кристина, кажется, хорошо знает. Один из них, одетый в светлый костюм подобно пожилому путешествующему англичанину, действительно, ее спутник жизни Элемир Золла[258]. От остальных трех исходит чуть напускная аура таинственности, благодаря которой они напоминают странствующих гуру. Это индус Ананда Кумарасвами, историк искусства с темными раскосыми меланхолическими глазами, и Рене Генон, франко-египетский исламский мистик, нервно поглаживающий свои тонкие усики, а рядом с ними сцепил руки швейцарец-суфий Фритьоф Шуон с седой бородой, плавно ниспадающей на шарф янтарного цвета. «Это перенниалисты – исследователи традиции, общей для всех культур», – сообщает Кампо, и мы в ответ осмелимся спросить: «Какой такой традиции?»

Шуон делает шаг вперед и медленным, размеренным голосом начинает объяснять, что в основании всех великих религий лежит единое ядро:

– Это безмолвное ядро не поддается ни одной из возможных дефиниций. Всякий, кто именует его «Богом», еще далек от постижения его сути, и лишь мистик, которому для речи больше не нужен язык, может ощутить его дух. Все религиозные традиции указывают на это невыразимое Единое, выступающее истоком всего сущего и зародышем любой потенциальности. Но когда Единое являет себя, – добавляет Шуон, сводя брови и поднимая вверх палец, – оно обладает разными манифестациями, которые соответствуют чувствительности конкретной культуры. Именно так происходит рождение религий, подобных отблескам единого незримого света. Так же и всякое творение обретает свою индивидуальную душу, являясь преломлением единой и нераздельной души. Этим внешним различиям следует уделять должное внимание как манифестациям божественного, не забывая при этом, что лишь Единое есть истинная субстанция реальности. Именно в этом заключается смысл «эзотеризма».

– И происхождение синкретизма, – вставляет свою реплику Золла.

– Именно об этом запамятовала современность, – перебивает его Ананда Кумарсвами, поправляя складки своего одеяния на плечах. – Сегодня мир принадлежит секуляристам, полагающим, что реальность столь же мала, как диапазон их измерительных приборов, либо изуверам, неспособным оторваться от буквального прочтения религиозных откровений. И тем и другим не дано узреть невыразимое. Вот почему они без колебаний уничтожают священные символы, которых не могут понять, принимая их за суеверия или порождения «чужой» традиции.

– Традиция только одна! – выкрикивает Рене Генон, и глаза его мечутся, как у хищной птицы. Но этот век, это «царство количества»[259], – продолжает он шипящим голосом, – не в силах понять, как нечто может быть одновременно одним и многим, единым в своей сущности и множественным в своих манифестациях. Эту путаницу, при помощи которой современные общества пытаются принизить любую форму мистицизма, они зовут «порядком». Нам же, напротив, следует стремиться к высшему, вечному порядку.

– Подобному сакральному порядку, который запечатлен в индийской кастовой системе? – спрашивает Элемир Золла.

– Именно, – отвечает Генон, и в этот момент Кристина Кампо бесцеремонно тащит нас за руку, уводя прочь. Похоже, ей не хочется, чтобы мы присутствовали при обсуждении самой проблемной составляющей перенниалистского дискурса: когда ностальгия по прошлому до эпохи Модерна сворачивает в направлении гротескных ультраконсервативных позиций, подобно фрустрации яростных фанатиков.

Кристина ведет нас вперед по коридору в сторону еще одной компании, куда более многочисленной и оживленной, стоящей близ зеленеющей прогалины водной растительности. «Давайте лучше присоединимся к ним», – предлагает она.

12

В центре этой группы находится высокая женщина с волнистой белокурой шевелюрой. Она держится как августейшая особа, хотя кончики ее пальцев испачканы чернилами и краской. Очевидно, перед нами художница, хотя Кристина утверждает, что остальные собрались вокруг нее не поэтому. Эту женщину, дочь нидерландской феминистки и изобретателя, зовут Ольга Фрёбе-Каптейн. На протяжении трех десятилетий ее дом в швейцарской Асконе, неподалеку от Монте-Верита[260], сопротивлялся бурям ХХ века, подобно летающему замку, в котором остатки средиземноморской традиции могли найти временное убежище от ужасов этой эпохи. Для участия в ежегодной церемонии Эранос («пиршестве») сюда из разных далеких мест съезжалась целая плеяда ученых, сведущих в самых потайных сторонах истории воображения. Теперь, в этом подземном убежище, где мы оказались, они снова в компании Ольги, как бывало прежде, при жизни. Смерть здесь ничего не значит, а время – всего лишь одно из растений, прорастающих сквозь грязь. Рядом с Ольгой стоит исследователь архетипов человеческой психики Карл Густав Юнг и географ мифологического воображения Джозеф Кэмпбелл. К этому кругу примыкает также японский исследователь суфизма и даосизма Тосихико Идзуцу, историк еврейского мистицизма Гершом Шолем, немецкий филолог Вальтер Отто, очарованный греческим язычеством, и многие другие. Их неумолкающие голоса плавно сплетаются друг с другом, подобно движениям давно выступающей вместе труппы танцоров. Слово берет Ольга, описывающая некий образ – то ли буддийскую мандалу, то ли витраж с розами в христианском храме, то ли змею в искусстве индейцев хопи. Остальные подхватывают: каждый приводит примеры из любых разновидностей художественных практик, включая пластическое искусство собственных снов. При увлеченном рассмотрении сквозь призму символизма, философии, теологии, литературы и психологии ни один образ не оказывается слишком смутным или слишком непристойным. Эту игру освещает холодный блеск, исходящий от темно-зеленого мха и листвы, окружающих ее участников.

Пока выступающие переводят дыхание, возникает небольшая пауза. Мы вместе с Кристиной тоже храним молчание. Почти незаметно тишину нарушает голос человека, который до этого момента хранил молчание. На его круглом лице пара толстых квадратных очков, волосы аккуратно уложены на одну сторону. Перед нами Анри Корбен – один из самых выдающихся исследователей шиитского мистицизма в минувшем ХХ веке. Он вежливо улыбается, указывая, что предшествующая дискуссия касалась только внешней стороны символических образов, но не их природы и сферы обитания.

– Ну да, конечно, – встревает Юнг, – это же архетипические особенности коллективной души, живущие в сознании каждого человека.

– Как и в мифологии любой культуры, пусть и под разными обличьями, – продолжает Кэмпбелл.

– Мы действительно встречаемся с ними в своем сознании, но зачем ограничивать их пределами сознания? – возражает Корбен и развивает свою мысль: – Уверен, что такие символы, как «мировая гора», являющиеся прообразом любых культовых сооружений или невидимых городов, в поисках которых находятся мифические герои, действительно существуют где-то по ту сторону нашего разума.

– Как же мы можем их отыскать? – взволнованно спрашивает Ольга.

– Они прямо здесь, с нами, прямо сейчас, – отвечает Корбен, – даже если в обычном состоянии сознания мы их не видим. Реальность гораздо шире, чем кажется. У нее имеется материальная сторона, доступная нашему чувственному восприятию и измерениям рационального ума. Но, помимо этого, у нее имеется невыразимое измерение, измерение «божественной природы», доступное только мистику, да и то