Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

живущих. ⟨…⟩ Привычка столь сильна, порабощение столь действенно, что мы, послушные и стремительные, как автоматы, ровным строем продвигаемся к тому единственному месту в мире, где мы бы не хотели оказаться. ⟨…⟩ Артиллерия ревет, крушит, выпускает кишки, ужасает. Всё вокруг грохочет, брызжет и колышется. Мы попадаем в центр чудовищного вихря, небо делится на фрагменты, которые рушатся и покрывают нас осколками, длинные светящиеся шлейфы которых сталкиваются и рассыпаются вспышками коротких замыканий. Мы – пленники апокалипсиса, а Земля – это здание с запертыми дверьми, охваченное огнем[226].

Наибольшие потери среди всех воюющих стран понесла именно Сербия, чьи националисты и спровоцировали события, которые привели к Первой мировой войне, – менее чем за пять лет она потеряла четверть своего населения. Беспрецедентные по жестокости массовые убийства происходили и на противоположной оконечности Османской империи, где мусульманское большинство истребляло армян, опасаясь, что это христианское меньшинство может стать вражеской «пятой колонной». Тем временем на южных окраинах Османской империи война привела к распаду единого пространства Магриба и Машрика. За этим последовал хаос, из которого Франция и Великобритания создали новый регион, получивший название «Ближний Восток» и ставший неиссякаемым источником этнических конфликтов, конкурирующих версий национализма и религиозных войн вплоть до наших дней.

К 1918 году от былых политических структур синкретичного Средиземноморья не осталось ничего. Над руинами многонациональных империй Османов и Габсбургов реяли свежевыглаженные яркие новые флаги. Громко трубящий дух времени обращался ко всем, кто застрял в непрозрачной зоне смешения культур, с призывом однозначно объявить о собственной идентичности. Каждый должен был соответствовать характеру и судьбе той группы, к которой приписан: греки – грекам, турки – туркам, евреи – евреям и т. д. Подобно земному шару, разделенному на отдельные части координатными решетками современной картографии, от людей требовалось подчиняться логике реорганизации мира, напоминающей музей естественной истории или торговый склад.

16

XX век стремился напитать юношеской энергией «прогресса» план тотального развития человеческого потенциала. Однако у подобных амбиций была высокая цена. Обратной стороной достижений, принесенных научной реорганизацией общества, неизбежно становилась негибкость его институтов, ибо их функция заключалась не в том, чтобы поддерживать жизнь, а в том, чтобы ее исправлять. На фабриках захватывающая скорость новых средств производства и транспортировки сопровождалась невыносимым убыстрением ритмов труда. Уличные огни, создававшие иллюминацию для новых товаров и услуг, высвечивали также и беспрецедентное обнищание масс. Тем временем сюжет о движении человечества к совершенству зазвучал и в области воображения: без лишних сантиментов следовало пожертвовать теми, кто неспособен вносить оптимальный вклад в «тотальный» прогресс. Слабые и «дегенераты» – как отдельные лица, так и целые народы – должны покориться ради общего блага. Словом, человечество вступило в эпоху, когда ему предстояло испытать свою способность к самоуничтожению.

Остановить развертывание событий не представлялось возможным. Поэтому средиземноморское воображение в поисках выхода из неизбежного прибегло к решению, которое выглядело абсурдным, а то и вовсе невозможным. Ответом на беспощадную методичность эпохи стало смешение всех политических позиций и идентичностей. Воображение заявило об открытом неповиновении новому военному и промышленному комплексу, возродив дух пиратских приключений прошлого. Поэзия и искусство предстали сильнейшим оружием общества, а стремление к красоте и удовольствиям – истинной целью общественной жизни. И самая разоренная земля – побережье Балканского полуострова – была выбрана сценой, на которой весь мир устроит собственные похороны под видом буйной вечеринки.

1919 год. Мир вернулся в Европу почти повсеместно, за исключением еще бушевавшей войны между греками и турками. Западноевропейские державы-победительницы были довольны своими приобретениями. Среди победителей лишь итальянцы, занимавшие совершенно самозванное положение среди мировых держав, полагали, что их военный вклад не был вознагражден условиями перемирия должным образом. Полмиллиона погибших солдат и столько же оставшихся инвалидами – столкнувшись с этой трагедией, итальянские массы трансформировали свое недовольство в националистический плач: пока все «итальянские» территории не будут освобождены и не воссоединятся со своей родиной, можно считать, что каждая капля крови была пролита напрасно. Самый вопиющий пример этой «несправедливости» находился прямо у границ Италии. Портовый город Фиуме с преимущественно итальянским населением, прежде входивший в состав империи Габсбургов, вот-вот должен был стать частью новообразованного Королевства сербов, хорватов и словенцев[227].

История, о которой пойдет речь, началась на Балканах на волне итальянского национализма. Однако всего за несколько недель она обернулась совершенно иным: общим для Средиземноморья начинанием, предполагавшим переустройство жизни на новых основаниях – поэтических, революционных, противоречивых и в конечном итоге невозможных. Это была странная и краткосрочная авантюра – Свободное государство Фиуме.

17

«Фиуме – это пятое время года»[228]. Едва ли найдется еще один случай, когда государство-изгой описывалось столь поэтично. Однако в Фиуме поэзия была общим знаменателем, ведь во главе экспедиции, захватившей город в сентябре 1919 года, стоял не кто иной, как итальянский поэт Габриэле Д’Аннунцио.

В действительности он был тем поэтом, который больше, чем поэт: этот признанный романист и драматург был также кавалером многочисленных военных наград, летчиком, трансгрессивным эксцентриком, новатором моды, первопроходцем рекламного дела и чрезвычайно самовлюбленным заядлым кокаинистом. Благодаря своей, казалось, неиссякаемой творческой энергии Д’Аннунцио превратился в международную знаменитость, а его изобретения увлекли итальянское воображение. В дальнейшем, когда власть в Италии захватила фашистская партия, новый режим присвоил отдельные элементы его эстетики, очернив наследие Д’Аннунцио. Однако, как мы вскоре увидим, сам он не сводится к фашизму.

Когда Д’Аннунцио повел в Фиуме первый отряд дезертиров из итальянской армии, он осознавал, что ввязывается в опасную игру. Несмотря на свои заявления, что он интерпретирует патриотические устремления итальянцев, живущих в Фиуме, Д’Аннунцио прекрасно понимал, что эта акция ослабляет позиции Италии в ходе послевоенных переговоров. И итальянское правительство, разгневанное этим экзерсисом, распорядилось окружить Фиуме войсками. Город изолировали, отрезав от железнодорожного сообщения и доступа к продовольствию и прочему снабжению, тем самым оставив ему считаные дни. Выживание города полностью зависело от того, удастся ли Д’Аннунцио воспламенить массовое воображение. В потоке поступавших из Фиуме коммюнике он ясно давал понять, что ставкой является нечто гораздо большее, чем аннексия небольшой территории. Д’Аннунцио и его дезертиры заявляли о себе как о части глобального движения, ведущего борьбу с злоупотреблениями сильных держав в отношении более слабых:

От неукротимой ирландской партии «Шинн Фейн» до красного флага, объединяющего в Египте полумесяц и крест, все восстания духа против пожирателей плоти и эксплуататоров беззащитных народов вновь загорятся от нашей искры, способной долететь далеко. Под нашим знаменем соберутся все повстанцы всех рас – и безоружные будут вооружены, и силе будет противостоять другая сила. ⟨…⟩ Наше восстание приветствует и белую, и цветную расу, оно примиряет Евангелие и Коран, христианство и ислам. ⟨…⟩ Всякое восстание есть усилие экспрессии, усилие творения[229].

Отвергнутое итальянским правительством, Фиуме призвало