Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

была православная гречанка, – позволило ей настолько нарастить свою военную мощь, что христианские государства были вынуждены просить о перемирии. Можно представить себе ужас европейских дипломатов! Мало того, что им приходилось иметь дело с «неблагородными простолюдинами», которые занимали высшие посты в османской власти, теперь они еще и должны были вести переговоры с бывшими рабами, вероотступниками и женщинами из корсарских тайф, чьи корабли парализовали морскую торговлю европейских держав, наносили унизительные поражения их армиям и устрашали их народы. В представлении европейских дипломатов южные и восточные берега Средиземного моря и впрямь были иными мирами, где опрокидывались любые условности общества.

Однако то, что для европейской аристократии казалось кошмаром, для некоторых из ее подданных представлялось мечтой. Сохраняя страх перед «турками», обездоленные и недовольные европейцы взирали на этот иной мир с восхищением, а порой и с надеждой. «Пусть лучше мною правят турки, чем попы!» – так звучали последние слова, сказанные в XVI веке на эшафоте одним мятежником из Болоньи, находившейся тогда под властью папского государства[207]. «Да явится вскорости султан!» – вторил этой реплике появившийся тогда же анонимный венецианский памфлет, в котором «турки» изображались как сила, способная очистить Европу от несправедливости[208].

8

Корсары-вероотступники редко проявляли особое уважение к пленникам, происходившим из их родных стран. Над ощущением родства, основанном на происхождении, преобладала дистанция между свободным человеком и рабом, а возможно, и подсознательное отвращение ко всему, что напоминало о прошлой жизни. Некоторые отступники, например уроженец Венеции Али Пиччинино, предводитель тайфы Алжира, были печально известны своей жестокостью по отношению к европейским рабам.

Что же касается самих рабов, то между ними присутствовала солидарность, даже если они принадлежали к народам, враждовавшим друг с другом. Например, в 1642 году Эмануэль де Аранда, уже упоминавшийся выше нидерландец, попавший в рабство, и его товарищи приветствовали как давно потерянных братьев турецких невольников, которых прислали из Европы в обмен на их освобождение. Знакомство с «пятерыми турками, которые тепло нас встретили и пожелали удачи» состоялось в марокканском городе Сеуте: «Они отправились вместе с нами выпить в таверну и расспрашивали нас о своих друзьях в Алжире, а затем мы рассказали друг другу о наших приключениях и несчастьях. Это были самые счастливые моменты всей нашей жизни – и былой, и грядущей»[209]. Несколько десятилетий спустя граф Марсильи из Болоньи, прогуливаясь по марсельскому порту, заметил в компании галерных рабов одного турка, который был его хозяином, когда граф находился в рабстве в Алжире: «Мы узнали друг друга и обнялись», – после чего граф бросился к капитану корабля, чтобы выкупить этого человека из рабства[210].

Однако не все рабы находились в равном положении. В силу расистских предрассудков их хозяев неформальная иерархия имела место даже среди социальных низов. Европейские торговцы полагали, что турецкие невольники лучше арабских, а арабские – предпочтительнее чернокожих африканцев. В Османской империи работорговцы тоже больше платили за европейцев, чем за чернокожих. Помимо расизма, такая градация была связана с необходимостью возвращать вложения. Если за купленного европейского раба можно было получить большой выкуп, который выплачивала его семья или благотворительные организации, то с Африкой южнее Сахары равноценные каналы обмена отсутствовали. Кроме того, чернокожие африканские невольники, понимая, что никто не придет им на помощь, нередко впадали в состояние тяжелой депрессии, которому европейские работорговцы дали название «страдание фантазии»[211]. Подавленные, но непокоренные, многие из них позволяли хозяевам доводить себя до смерти или совершали самоубийство вместо того, чтобы провести остаток своих дней в рабстве.

Но даже после освобождения чернокожим африканским рабам было трудно интегрироваться в общество, где они оказались. Они выделялись цветом кожи – в особенности в Европе, – и из-за отсутствия крепких локальных общин чернокожих им предстояло оставаться в изоляции. Тем не менее порой их исключительность становилась источником необычной судьбы. Именно так, к примеру, произошло с родившимся на Сицилии в 1526 году Бенедетто Манассери, чьи отец и мать были чернокожими африканскими рабами. При рождении он получил вольную от хозяина, который пообещал матери Бенедетто, что ее первенец будет свободным, хотя остальная семья осталась в рабстве. Чувствительный и одинокий юноша был не в силах вынести расизма окружающих и решил удалиться в горы, где долгие годы прожил отшельником. В дальнейшем он поступил в францисканский монастырь и, по преданию, стал чудотворцем, исцеляя бедняков, которые стекались к его обители. Закрепившаяся за Бенедетто репутация мудреца стала столь масштабной, что к нему часто обращался за советом даже испанский вице-король Сицилии. Он сделался объектом народного поклонения еще при жизни, а после смерти католическая церковь причислила его к лику святых. И по сей день святой Бенедетто-иль-Моро («Черный») почитается как один из небесных покровителей Палермо[212].

9

Перемещаясь по всему Средиземноморью, рабы несли с собой не только собственные личные истории, но и новые знания. Они открывали новые формы искусства – в качестве примера можно привести чернокожих африканских рабов на Пиренейском полуострове, которые отмечали свое обращение в христианство музыкой и танцами, вызывавшими недоумение у местного духовенства. Они популяризировали новые вкусы, подобно бывшим турецким рабам, которые в XVII–XVIII веках открыли одни из первых кофеен в Тоскане, Австрии и Германии. Кроме того, с ними приходили и новые технологии, наподобие навыков кораблестроения, которые рабы из Северной Европы внедряли в Магрибе. А вернувшиеся на родину после выкупа бывшие рабы также создали новый литературный жанр – «воспоминания о рабстве», к которому относится ряд лучших текстов Мигеля де Сервантеса, на протяжении пяти лет находившегося в неволе в Алжире[213].

Порой рабы становились создателями целых интеллектуальных направлений. Именно таков был случай оказавшегося в неволе в XVI веке Льва Иоанна «Африканского» де Медичи, который также известен под арабским именем Аль-Хасан ибн Мухаммад аль-Ваззан. Его история служит характерным примером перипетий средиземноморской жизни раннего Нового времени и демонстрирует уникальный вклад рабов и вероотступников в развитие знаний. Аль-Хасан родился в Гранаде около 1488 года, когда католические короли завершали завоевание Испании и изгоняли всех евреев и мусульман из своих владений. Его семье пришлось бежать в Марокко, где тогда правил султан Мухаммад аль-Буртукали («Португалец»), который получил свое прозвище потому, что в детстве несколько лет провел в португальском плену. Окончив школу, Аль-Хасан отправился вместе со своим дядей в дипломатическую миссию по личному поручению султана. Преодолев Сахару, он достиг «золотого города» Тимбукту, а затем отправился через земли Магриба к берегам Нила. В течение нескольких лет Аль-Хасан посетил Аравийский полуостров, Ирак, Персию, Константинополь, Армению и добрался до южной части России. Когда в 1518 году он возвращался домой, на его корабль напали испанские корсары. Оказавшись в плену, Аль-Хасан стал рабом, но благодаря своим исключительным знаниям избежал участи