Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

эти же христиане одетые, на лошадях и с копьями; у нас не было никакой алчности к вещам, и даже то, что нам давали, мы потом возвращали индейцам обратно, а сами оставались ни с чем, эти же христиане не имели другой цели, кроме как грабить всё, что увидят. ⟨…⟩

Из всего этого видно, как обманываются люди в своих надеждах: долго мы шли в поисках свободы и когда уже думали, что обрели ее, случилось всё наоборот[195].

Большинству туземцев в конце концов удалось бежать, а испанские солдаты доставили Альвара и его товарищей в Мехико, откуда Альвар отправился в Европу, а три его спутника остались в «Новой Испании»: Андрес Дорантес и Алонсо дель Кастильо жили там как свободные люди, а чернокожий Эстеванико, разделявший с ними все тяготы путешествия, снова стал рабом.

Но на этом приключения Эстеванико не закончились. Его новый хозяин распорядился, чтобы он возглавил еще одну экспедицию на север Мексики, где, по легенде, находились «семь золотых городов». Из этого путешествия Эстеванико так и не вернулся – он затерялся среди туземцев, вероятно инсценировав собственную смерть: единственный путь, который мог привести адепта тайного культа к новой жизни, должен был пройти через символическую смерть.

Оказавшись в Испании, Альвар опубликовал воспоминания о своих путешествиях и заслужил репутацию специалиста по Новому Свету. Испанский король поручил ему снова пересечь океан и возглавить губернаторство Рио-де-ла-Плата, располагавшееся на территории современных Аргентины и Уругвая. Былые невзгоды Альвара померкли в сравнении с тяготами, которые ему предстояло там испытать. Вскоре после появления нового губернатора местные латифундисты обвинили его в том, что он благоволит к туземцам в ущерб испанских интересов. Они арестовали Альвара по обвинению в государственной измене, а когда явились, чтобы изъять его имущество, то обнаружили среди его вещей запечатанный ящик, где находилось полное церемониальное облачение шамана. Дальнейших доказательств не потребовалось: обратно в Испанию Альвар был отправлен в цепях. Ему не было суждено вернуться в края своих метаморфоз, где из свободного человека он превратился в раба, из благочестивого христианина – в целителя синкретичной веры, из испанца – в эксцентрика нового толка, чья идентичность не сводилась ни к одной из тех конфессий, во имя которых различные группы общества оправдывали и продолжают оправдывать свои преступления.

2

В 1542 году, когда Альвар опубликовал свои мемуары, испанский монах-доминиканец Бартоломе де лас Касас завершал свою знаменитую книгу «Кратчайшее сообщение о разрушении Индий». Оба автора вернулись в Испанию со схожими впечатлениями о Новом Свете и испытывали возмущение от тех зверств, свидетелями которых они стали. При этом оба они имели несчастье быть спутниками конкистадора Панфило де Нарваэса: Альвар – в его последней экспедиции, а Бартоломе – в походе, «прославившем» Нарваэса массовым истреблением коренного населения. Оба автора отвергали официальную риторику испанской Конкисты, воспринимая ее как катастрофу апокалиптических масштабов, а не расширение «цивилизации». Однако между двумя рассказами имелось существенное различие. Несмотря на то, что доминиканский монах предупреждал виновных в истреблении индейцев о неизбежном пламени вечного проклятия, он не отрекался от соотечественников – лас Касас был испанцем, который обращался к другим испанцам[196][197].

У Альвара всё иначе. По ходу повествования субъект его истории постепенно трансформировался. Если в начале своей книги Альвар обозначает местоимением «мы» участников испанской экспедиции, а местные жители предстают как «они», то к последним главам эти роли меняются местами. Описывая долгожданную встречу с испанскими солдатами, Альвар говорит о своих бывших соотечественниках как о «них», а о компании своих последователей из коренных жителей – как о «нас», предлагая читателю занять эту сторону.

Опыт Альвара относится к колониальной истории Америки, но благодаря своим экзистенциальным трансформациям этот путешественник занимает место и в истории Средиземноморья. История кораблекрушения, плена и рабства вполне типична для биографий многих его современников, живших в условиях постоянных войн Средиземноморья в XVI веке. Море превратилось в главную сцену конфликта между христианскими народами, которых объединяли неустойчивые альянсы, и мусульманами, собравшимися под знаменами Османской империи. Ни один участок средиземноморского побережья не был безопасен. Каждое столкновение завершалось тем, что победители уводили с собой тысячи мужчин, женщин и детей, которых продавали в рабство в своих портах. Согласно имеющимся оценкам, в XVI–XVIII веках в Средиземноморье попали в рабство почти девять миллионов человек. Среди них были выходцы и из территорий южнее Сахары, однако большинство происходили с берегов Средиземного моря[198].

Опыту рабства предстояло оставить неизгладимый след в средиземноморском воображении начала Нового времени. На оживленных улицах городов Северной Африки и Османской империи легионы рабов-христиан трудились на благо чужого общества, отправлялись гребцами на галеры, сопровождали своих хозяев в их повседневных делах или торговали, получая за это свою долю. Но и для путешественника, который следовал через европейский порт или был гостем зажиточных европейских семей, встреча с рабами-мусульманами тоже не была редкостью. Их можно было увидеть спускающимися в трюмы военных кораблей, работающими на строительных площадках, занимающимися ремеслами в мастерских или суетящимися по хозяйству в домах.

Однако попасть в рабство еще не значит попрощаться с жизнью, и вторая часть приключений Альвара нашла не менее глубокий отклик в душе средиземноморских читателей, чем первая[199]. В этой невероятной траектории личного преображения и интеграции в новое общество тысячи побывавших в рабстве христиан и мусульман находили отголоски собственных историй вынужденного обустройства новой жизни на чужбине.

3

Институт рабства знаменует низшую точку человеческого воображения. Сама возможность отрицания в другом человеке «другого себя» свидетельствует об опасностях, скрывающихся в способности нашего воображения подвергать селекции и перекомпоновке собственное восприятие внешнего мира. Более жесткое, чем война, за которой оно нередко следует, рабство отменяет саму возможность учреждения общественного договора на базе солидарности, подразумевая, что наиболее эффективными узами между людьми необходимо, напротив, считать страх и ограничения.

Не бывает умеренного рабства, однако даже у этого института имеется собственная история с существенными различиями в его общественной роли. Например, в классический период Римской империи производственная система настолько зависела от рабского труда, что упразднить его было бы невозможно без переосмысления всей социальной структуры. Так же и на юге США до середины XIX века рабство играло столь важную роль как для экономики, так для гражданской идентичности, что его сохранение считалось достаточным основанием для создания Конфедерации и начала Гражданской войны. Именно в таких случаях можно использовать термин «рабовладельческие общества».

В Средиземноморье в начале Нового времени ситуация была иной. Несмотря на большое количество рабов и их влияние на экономику, ни в одном средиземноморском обществе той эпохи институт рабства не был основой выживания или самоидентификации. Применительно как к христианским, так и