Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

зубы его были белые и ровные, а волосы – соломенного цвета и не колючие»[188]. Джованни писал стихи для своих возлюбленных и без труда примкнул к самым рафинированным интеллектуальным кругам города.

В другую историческую эпоху образованности и обаяния Джованни, возможно, было бы достаточно, чтобы занять видное место среди современников – но не в переживавшей небывалый культурный расцвет Флоренции под властью семейства Медичи. Чтобы отличиться, Джованни требовалось продемонстрировать нечто такое, чем еще не обзавелись равные ему по статусу флорентийцы. Тогда он вновь обратился за помощью к своему другу Элиа дель Медиго. Джованни хотел узнать больше о тайнах Каббалы и таинственной книге «Зоар», которая еще не была переведена ни на один язык. Однако Элиа, основательный последователь рационализма Аристотеля и Аверроэса, предупредил юного Джованни, что каббалисты используют сложные метафоры, которые могут легко сбить с толку даже образованного читателя. Элиа кое-что рассказал другу о Каббале, но отказался посвятить Джованни в глубины ее тайн.

Тогда Джованни начал самостоятельно изучать иврит и арамейский и спустя несколько месяцев напряженной работы освоил эти языки на достаточном уровне, чтобы писать на них простые тексты. В то же время он осознавал, что читать каббалистические труды в оригинале он сможет лишь спустя годы дальнейшей учебы. Джованни стал разыскивать других ученых иудеев, которые могли бы перевести древние тексты и раскрыть для него мудрость, к которой он отчаянно стремился. В качестве своего помощника он пригласил Флавия Митридата – странствующего интеллектуала сомнительной репутации, который прежде носил имя Гульельмо Раймондо Монкада, а при рождении был наречен как Шемуэль бен Ниссим Абуль-Фараг. Этот выходец из иудейской семьи с Сицилии в юном возрасте принял христианство и сделал стремительную карьеру, пройдя от рукоположения в сан простого священника до преподавания в самых престижных университетах Рима. Позднее Флавий Митридат даже оказался в личной свите папы Сикста IV, но его погубил внезапный скандал: заподозренный в участии в убийстве, он бежал из Рима, какое-то время скитался и объявился во Флоренции.

Джованни не беспокоило сомнительное прошлое Флавия. Взрывной характер, тяга к наживе и даже высокомерие этого человека представлялись невысокой ценой за возможность узнать то, о чем отказался поведать Джовании Элиа. Флавий оправдал доверие своего покровителя, создав невероятный корпус переводов текстов иудейских мистиков и комментариев к ним, хотя и нередко подгоняя их под собственную теорию о гармонии между каббализмом и христианством. У своего компаньона Джованни почерпнул ряд идей, которые стали краеугольным камнем как его собственной философской идентичности, так и философии Ренессанса в целом.

21

Всё это произошло в один год, annus mirabilis (лат. «чудесный год») – 1486. Джованни было двадцать три. Он влюбился в девушку по имени Маргерита, а та полюбила его в ответ. Однако воспетая поэтами романтическая любовь не считалась основанием для брака. Маргериту выдали за одного из представителей семейства Медичи, и она уехала со своим супругом из Флоренции. Но влюбленные не сдавались. Джованни нанял банду головорезов и обосновался неподалеку от города, где жила Маргерита, а она устроила так, чтобы отправиться на прогулку в заранее условленное с Джованни время и место. Тем временем вооруженные люди ворвались в город, инсценировали ее похищение и скрылись. Но едва они покинули город, как на дороге вслед за ними появилось облако пыли – это супруг Маргериты спешно созвал две сотни вооруженных людей и пустился в погоню. Противники столкнулись у стен крепости, где все наемники Джованни были перебиты в стычке. Влюбленные укрылись в башне, хозяин которой держал их в качестве пленников, сочтя выгодным сохранить им жизнь в расчете на последующий выкуп. После долгих уговоров Маргерита была отпущена на свободу и отправилась в город. Там ее встретил супруг, решивший сберечь свою честь, публично поверив в трюк с похищением. Джованни же оставался в башне, покуда Лоренцо Великолепный, глава семейства Медичи, не повелел хозяину освободить его и не предложил ему свою защиту. Лоренцо был верен своей натуре и не испытывал колебаний, когда ему приходилось делать выбор между средневековыми правилами семейной чести и тесными связями с интеллектуалами-гуманистами.

Во Флоренцию Джованни вернулся с запятнанной репутацией. Утешение он нашел в дружбе с Джироламо Бенивьени, продлившейся всю жизнь. В том же году он опубликовал свою первую книгу «900 тезисов по диалектике, морали, физике, математике для публичного обсуждения», к которой прилагался текст публичного выступления, ставший манифестом эпохи Возрождения, – «Речь о достоинстве человека». Джованни опирался на все свои познания в области греческой классики, мусульманской и зороастрийской философии, и в особенности – еврейской мистической традиции. Объединив наследие всего Средиземноморья, он смело направил его в новое русло. Системный подход позволил ему разработать набросок универсальной философии, в которой различные измерения реальности одновременно представали в созвучии доктрин, разработанных мыслителями разных эпох и происхождения. Поскольку реальность бесконечно разнообразна и глубоко пронизана невыразимым духом Божественного, то надежду добыть хотя бы минимальное представление о ее подлинной структуре могут дать лишь согласованные усилия всех человеческих умов. Рационализм и мистицизм должны идти рука об руку, ведь на любой аспект, поддающийся наблюдению и анализу, найдется бесконечно больше вещей, которые остаются за пределами понимания с помощью разума и языка.

Главный пример подобной сложности – прямо перед нашими глазами: это человек, который во всей своей ограниченности выступает идеальным образцом того, насколько реальность превосходит видимость.

22

«Речь о достоинстве человека» представляет собой миниатюрное сокровище философской мысли, литературного стиля и юношеской бравады. Речь Джованни была адресована высшим прелатам Ватикана, с которыми он рассчитывал провести публичный диспут по поводу своей работы «900 тезисов». Излагая собственные аргументы в пользу исключительности человека, он начинает с того, что цитирует высказывания сначала мусульманина, а затем язычника:

Я прочитал, уважаемые отцы, в писаниях арабов, что, когда спросили Абдаллу Сарацина, что кажется ему самым удивительным в мире, он ответил: ничего нет более замечательного, чем человек. Этой мысли соответствуют и слова Меркурия: «О Асклепий, великое чудо есть человек!»[189]

«Меркурий» – это не кто иной, как Гермес Трисмегист, а вот некий «Абдалла Сарацин», судя по всему… был выдуман самим Джованни! Приписать подобное высказывание некоему арабскому автору не получится, но нечто похожее можно обнаружить в трагедии «Антигоны» греческого драматурга Софокла, где присутствует следующая реплика хора: «Много в природе дивных сил, / Но сильней человека – нет»[190]. Не исключено, что Джованни посчитал ссылку на Софокла слишком банальной и решил произвести впечатление на «уважаемых отцов» намеком на широту своего интеллектуального кругозора.

Но самое дерзкое деяние Джованни заключалось в том, что он вложил собственные идеи напрямую в уста Бога. Воображение