Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

них энергия оказывала тлетворное влияние на всё сущее, и именно в ней, полагал Лурия, заключалось происхождение зла. Долг людей заключался в том, чтобы найти эти частицы творческой жидкости и вернуть их в божественный поток, который пронизывает и связывает все вещи.

Космический сюжет в том виде, как его изложил Лурия, содержал отголоски идей гностиков поздней Античности и манихеев, стремившихся вновь обрести божественные частицы, затерянные во Вселенной. Однако Лурия не был ни гностиком, ни манихеем. В его представлении о реальности присутствовала лишь одна сила – Бог, а нарушить равновесие Вселенной не была способна никакая война планетарных масштабов. На людей возложена ответственность помочь Богу очистить мир от того, что случайно в него пролилось, и способами достижения этого являлись молитва, созерцание, соблюдение ритуалов и божественных правил. Лурия не был сторонником бегства от мира – он выступал за активное взаимодействие со всем сущим. Однако основание для этого взаимодействия могло открыться лишь способным заглянуть по ту сторону мелочных мирских установлений и узреть грандиозный космический замысел, где всё едино.

18

Иудейские ученые уже привыкли жить где угодно, будучи чужеземцами в любой чужой стране[186]. На заре эпохи Возрождения еврейская диаспора продолжала расти. Многие стекались в Италию, где влияние римского папы, как ни парадоксально, обещало бóльшую безопасность, чем мимолетные настроения светских монархов. И пока Испания погружалась в пучину собственной фанатичной инквизиции, главный деятель которой Томас де Торквемада происходил из евреев-конверсос, Ватикан гарантировал минимальный уровень терпимости на всем Апеннинском полуострове.

Появлению иудеев в Италии благоприятствовала атмосфера эпохи Возрождения. Интеллектуалы той эпохи с охотой изучали «иное» – иные пространства, иные времена, иные культуры. Они не только инициировали волну переводов языческой классики, но и положили конец прежним ограничениям, сдерживающим познание. Устоявшиеся авторитеты, такие как философия Аристотеля, более не почитались в качестве непреложной истины. Всякий текст сначала требовалось пропустить сквозь критику грамматиков и филологов, а затем проверить, каков его подлинный вклад в стремление человека к достойной жизни. Путеводной звездой интеллектуальной деятельности Возрождения стали не абстрактные принципы, а конкретная проблема: как должен жить человек посреди бушующего мира? Гуманизм Возрождения усматривал в человеческом уделе нечто вроде одиссеи по постоянно расширяющейся Вселенной без особых гарантий, но с совершенно реальными угрозами и ужасами. В поисках способа наполнить жизнь красотой, радостью и добродетелью требовалось активно задействовать любые человеческие способности – как физические, так и интеллектуальные. В мире, который представлялся теперь не неизменным результатом Божественного замысла, а порождением человеческого выбора и ошибок, нужно было мобилизовать любые возможные ресурсы, чтобы суровая пустыня, созданная человеческими заблуждениями, превратилась в пригодный для жизни изысканный сад. И если эти ресурсы придется черпать в ином мире – у язычников, мусульман, иудеев, а то и где-то еще, – то так тому и быть.

Возрождение не отвергало знания Средневековья, однако переформатировало их масштаб. Человек теперь воспринимался как свободный субъект в мире, поддающемся манипуляциям, а его свобода рассматривалась как одновременно наделяющее силой и трагическое экзистенциальное состояние. Лишенные незыблемых истин, известных лишь Божественному началу, люди были обречены на вечные попытки создания для себя прекрасного мира из бесконечной реальности.

В своих попытках определить, что такое «добро» и как создать политические условия, сопутствующие его приращению, интеллектуалы и ученые всех времен и народов говорили на общем языке.

19

Отправившись в путешествие по Италии эпохи Возрождения по следам еврейских переводчиков, мы неизбежно окажемся в интеллектуальной столице тех времен – Флоренции. Но прежде, чем туда попасть, давайте немного отклонимся в северном направлении и заглянем на равнины, простирающиеся между Апеннинскими горами и Адриатическим морем. На этом зеленом полотне красным кругом из кирпича и черепицы возвышался город Мирандола, до самого горизонта окруженный ровными полями и окутанный туманом, превращавшим влагу небес в воду в каналах земледельцев. На окраине города, в невысокой цитадели, защищенной рвом, обитали сеньоры Мирандолы – семейство Пико. Их владения были столь же невелики, как и их притязания на благородный статус. Несколько поколений династии Пико верно служили правителям Священной Римской империи, пока наконец семейство не получило от них свои владения вместе с титулом графов Мирандола и Конкордия. Однако земли Пико находились посреди территории, за которую боролись куда более сильные правители, поэтому им пришлось укреплять свои владения опасным путем, пролегавшим между дипломатией и войной. Мужчинам из семейства Пико приходилось всю жизнь строить хитроумные планы и воевать с неизменным риском повстречаться с насильственной смертью.

В 1463 году в этой династии появился на свет мальчик по имени Джованни Пико, граф Мирандола и Конкордия. «Рождению его предшествовало дивное зрелище: пока мать была в предродовых схватках, над покоями ее возник огненный венок и затем внезапно исчез»[187]. С раннего детства Джованни отличался выдающимися интеллектуальными способностями. Его мать Джулия, дочь известного поэта, позаботилась о том, чтобы мальчик рос в отдалении от своей семьи, которая уже привела его братьев к воинской карьере. Четырнадцати лет Джованни был зачислен на юридический факультет Болонского университета, а в следующем году, после смерти матери, перебрался в Феррару, где поступил на факультет «свободных искусств», как в те времена называли философию. Он совершенствовал знание латыни, учил греческий, штудировал классиков, но наибольших успехов добился в искусстве публичных диспутов – Джованни по-своему разделял склонность своих братьев к дуэлям и поединкам. После он отправился в Падуанский университет, самый знаменитый в Италии центр изучения философии, и с новыми силами продолжил учебу.

В Падуе Джованни повстречал одного молодого ученого, благодаря которому в его жизнь оказалась вплетена многовековая традиция средиземноморских переводчиков. Этот юноша по имени Элиа дель Медиго, бывший на несколько лет старше Джованни, родился в еврейской семье с Крита, в те времена находившегося под властью венецианцев. Он перебрался в Италию, путешествовал из города в город, пока не обосновался в Падуе, где преподавал философию Аристотеля и Ибн Рушда – андалузского мыслителя, о чьей концепции единства всех человеческих разумов уже шла речь. Джованни мгновенно был очарован эрудицией Элиа и попросил его помочь ознакомиться с малоизвестными трудами иудейских мыслителей, которых тот переводил.

А когда Джованни снова решил перебраться на новое место, поддавшись притяжению Флоренции, он предложил Элиа составить ему компанию. Джованни знал, что горизонты, которые открываются благодаря переводам, сделанным его другом, окажутся решающими для его будущего.

20

Когда Джованни прибыл во Флоренцию в ноябре 1484 года, ему был двадцать один год. Ученый, богатый и элегантный юноша был еще и невероятно красив: «Черты и формы его были благовидны и очаровательны, стана он был видного и высокого, телом нежен и мягок, лицом прелестен и светел, на белой коже его присутствовал миловидный румянец, серые глаза бросали стремительные взгляды,