Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории - Федерико Кампанья

лишить лекарей дозволения на работу. Третьи же, используя собственное шаткое положение между разными культурами и языками, занимались переводами в стремлении преодолеть отставание от философского и научного прогресса арабоязычного мира. Точкой притяжения для этого нового поколения переводчиков стал город Толедо, расположенный в центре Испании. Те, кто прибывал туда издалека, приносили с собой многовековую средиземноморскую традицию.

Мы можем представить, как эти люди на своих маленьких повозках, запряженных мулами, перемещались по изменившемуся вслед за расширением христианских монархий пиренейскому ландшафту. Среди руин захваченных цитаделей, напоминавших реквизит, оставленный на сцене после кровавой драмы, земли по обе стороны дорог приходили в заброшенное состояние. Стада овец и коров пришли на смену плугам и тягловым волам; медленно исчезали водохранилища, покрытые грязью и палой листвой. На постоялых дворах останавливалось всё меньше торговых караванов – теперь сюда заглядывали процессии паломников, следовавшие в северном направлении к великим христианским святыням. Новое христианское общество было скотоводческим, а не аграрным, поэтому в гораздо меньшей степени нуждалось в сетях межконтинентальной торговли. Изменилась и архитектура. Приземистые колокольни в романском стиле сменили головокружительные силуэты минаретов, а немногие сохранившиеся из них теперь использовались для христианских богослужений. Голоса муэдзинов больше не возвещали о молитвенных часах – мерилом нового времени стал колокольный звон. Выжившие последователи старых порядков опасливо шептали своим богам молитвы в самых глухих сельских уголках, в ветшающих синагогах и мечетях, которые воспрещалось чинить в соответствии с новыми законами.

После такого путешествия прибытие в Толедо показалось бы для наших переводчиков внезапным погружением в прошлое. Этот город за мощными стенами, возвышавшимися вдоль излучин реки Тахо, еще сохранял богатство культурных и религиозных различий – иудейские и мусульманские общины здесь жили рядом с растущим христианским большинством. Интеллектуалы, прибывшие из далеких краев, собирались в тени галерей, где тексты на арабском и иврите по-прежнему встречали почтительное отношение. Именно там под защитой просвещенных покровителей, таких как архиепископ Франциск Раймон де Совета[185], ученые разного происхождения – иудеи, мусульмане, марраны и мориски – вместе с христианскими коллегами сформировали кружок, который станет известен как Школа переводчиков Толедо.

14

Несмотря на свое название, Школа переводчиков Толедо никогда не была «школой»: ее участников не объединяла организационная структура, а их начинания не подчинялись единому плану. Выбор книг и авторов, новому открытию которых способствовали переводчики, зависел от их индивидуального опыта и меняющихся интересов их покровителей. В потоке переводов, расходившихся из Толедо, сначала преобладали научные тексты, включая технические трактаты по астрологии и алхимии, и лишь затем переводчики углубились в ту сокровищницу знаний, которую создали арабоязычные философы.

Этот дрейф в сторону философии ускорился после того, как в Толедо прибыл один ученый иудей, хорошо подкованный как в арабском языке, так и в логике. Это был уроженец Кордовы Авраам ибн Дауд – универсальный интеллектуал в лучших андалузских традициях, чьи знания охватывали не только философию, но и астрономию и историю. Рационалист Авраам был страстным почитателем Аристотеля – «первого магистра» рациональной философии – и его преемника в мусульманском мире Авиценны – «второго магистра». Оказавшись в Толедо, Ибн Дауд воспользовался своей научной репутацией для включения трудов Авиценны в тогдашние дискуссии и возглавил первый в истории перевод его книг на латынь. Тем самым он привил древу «европейской» философии рационалистическую ветвь, которая в последующие столетия даст такие «побеги», как мыслители Фома Аквинский и Рене Декарт.

Зоркий глаз Ибн Дауда замечал и таланты других людей. В частности, он способствовал переезду в Толедо философа Доминика Гундиссалина, ставшего одним из ведущих интеллектуальных деятелей переводческого движения. Помимо Ибн Дауда и Гундиссалина, в библиотеки Толедо прибывали ученые со всех уголков католического мира – итальянец Герард Кремонский, немец Германнус Алеманнус, фламандец Рудольф из Брюгге, англичанин Альфред Сарешельский, шотландец Майкл Скот и многие другие.

И всё же космополитическая атмосфера Толедской «школы» не свидетельствовала о подлинной открытости различным верованиям. Переводы таких священных текстов, как Коран, явно выполнялись ради их опровержения, а социальное положение переводчиков – иудеев, марранов и морисков оставалось шатким, несмотря на возникающие время от времени указы, предоставлявшие им определенную защиту. Считается, что даже сам Ибн Дауд, вероятно, принял в Толедо мученическую смерть из-за своей веры.

Тем не менее в середине XIII века казалось, что утопия равноправной конвивенсии (исп. convivencia – «сосуществование») возродилась и вокруг творений интеллектуалов и переводчиков разных вероисповеданий возник какой-то другой мир. Эта возможность – а быть может, иллюзия – возникла во времена правления короля Кастилии и Леона Альфонса X «эль Сабио» («Мудрого»). Именно под его влиянием арабское и иудейское наследие больше не воспринималось как вместилище полезных, но всё же опасных знаний. Альфонс X был искусным поэтом, астрономом и астрологом, не уступавшим в эрудиции переводчикам, которых он приглашал в свою столицу Толедо. Во времена его правления особенно иудейские ученые достигли высокого положения – некоторые из них даже были личными лекарями короля. Выделяясь на фоне закостенелых придворных, король выступил реформатором ключевых аспектов культуры своего времени. Альфонс X не просто инициировал новую волну переводов произведений иудейских и мусульманских авторов – он распорядился переводить эти тексты уже не на латынь, а непосредственно на язык, на котором говорило большинство подданных его королевства. Тем самым Альфонс X разом продемонстрировал возможность возобновления мирного сосуществования конфессий, расширил философские и научные горизонты христианства и заложил основы для превращения местных наречий, вроде кастильского диалекта, в национальные языки.

15

Вместе с тем даже Альфонс X не был совершенно лишен предрассудков эпохи. Например, заказывая перевод Талмуда, он распорядился, чтобы его ученые прокомментировали его в согласии с христианским вероучением. Король желал продемонстрировать, что в иудейских текстах содержатся те же принципы, что и в христианстве, однако евреи не смогли сделать из них вывод, что полноправный Мессия – это Иисус. Поэтому, несмотря на то, что сакральные тексты иудаизма не содержали ереси, сами евреи не были избавлены от ответственности за упрямое нежелание принять христианство.

Но даже в этом случае среда, которую культивировал Альфонс X, стала благодатной почвой для нового расцвета средиземноморского воображения. Именно в последние годы его правления – отчасти благодаря негласному покровительству короля, с увлечением читавшего иудейские мистические трактаты, – впервые увидели свет некоторые из главных текстов Каббалы. Наиболее важным из них был «Зоар», или «Книга великолепия», в которой содержалась квинтэссенция иудейской мистической традиции. Раввин Моше де Леон (Моисей Леонский), подданный Альфонса X, выдавал эту книгу за обнаруженный им древний арамейский текст, хотя средневековая специфика языка наводит на подозрение, что в действительности автором этого сочинения был он сам. Впрочем, кому бы ни принадлежало ее авторство – а сама концепция «авторства» во многом игнорировалась как в Античности, так и в Средневековье, – книга мгновенно стала