Новая наука заколдованной вселенной. Антропология большей части человечества - Маршалл Салинз

все сообщество за преступления, возможно, совершенные другими. Правила, о которых идет речь, часто не имеют конкретного морального содержания. Скорее, самое существенное в их нарушении – это неповиновение богу, как в случае с женщинами-инуитками, которые почему-то должны показывать на китов средним пальцем.

В отличие от грехов, ситуаций, когда «наказание соответствует преступлению», в случае этих правил жизни может не быть необходимой или очевидной пропорции между правонарушением и следствием, доказательством чему будет бедный инуит, который будет страдать от вывиха бедра, если его жена изменит ему, пока он охотится на моржа (Rasmussen 1929, 186). В центре внимания оказываются уважение и послушание, формы отношений, для которых «иррациональность» оказывается эффективнее, чем логическое осмысления. Слепое послушание. Подобно обязанностям инуитов по отношению к Седне, месопотамская литература имеет изрядное количество подобных «грехов».

По-видимому, они не имеют ничего общего с религиозными, социальными или личными обязанностями; похоже, это обычаи, происходящие от довольно иррациональных представлений, вероятно восходящих к незапамятным временам и не более понятных самим древним месопотамцам, чем нам, когда, например, мы благословляем кого-то, кто только что чихнул (Bottéro 2001б, 250).

«Боги правили всеми людьми», – замечает Боттеро:

Из этого следовало, что все предписания, которые управляли человеческим существованием – как в сфере исключительно религиозной, так и политической, административной и «моральной», включая даже те ограничения фольклорного характера, унаследованные от далекого, забытого прошлого, и те неясные обычаи, которые все уважают, не зная почему, – считалось, что они исходят из «правящей» воли богов (Bottéro 2001a, 188).

Забавно, что все боги и правила предшествовали царям и городам-государствам, которые для Боттеро, как и для многих ассириологов, пишущих в традиционном дюркгеймовском стиле, являются тем местом, где божественная власть была смоделирована по образцу человеческой политики. Однако, ссылаясь на исследование вавилонского праздника Акиту датским востоковедом Свендом Оге Паллисом [1926], Якобсен отказывается от обычного рефлексионизма, чтобы поддержать более захватывающую теорию политических отношений людей с богами – как раз ту, которая описывается в нашей книге:

Человек от лица главы и предводителя сообщества воплощает в себе бога, причем воплощает самым буквальным образом – следуя его повелению, повторяя внешний облик, он сам становится богом; форма наполняется соответствующим ей содержанием, и в качестве бога он совершает действия, осуществляя божественную волю со всеми вытекающими из нее благотворными для всего сообщества результатами (Якобсен 1995, 24).

В «Шурпу» перечислено более 250 «грехов», включая многочисленные преступления против гражданского и религиозного порядка: подделка денег, прелюбодеяние, воровство, непринесение обещанного богу подношения и тому подобное, наказание «того, кто съел то, что табу для своего бога, кто съел то, что табу для своей богини» (табл. II.5; IV.2; в Reiner [1958] 1970, 13, 25). Но значительная их часть не имеет очевидного функционального или логического обоснования. Среди них:

– указывать пальцем на лампу [даже звучит по-инуитски] (Bottéro 2001b, 250);

– разжигать огонь в присутствии третьего лица (250);

– пить из чашки, сделанной из необожженной глины (250);

– просовывать палец в рану на шее овцы, которой перерезали горло (250);

– отказываться от предложенного или самому просить что-либо в плохую погоду (250);

– срывать травинки в степи или тростник на болоте (250);

– вытаскивать тростник из ботинка (250);

– мочиться или стошнить в ручей или реку (250);

– пить воду из необожженной (глиняной) чашки (табл. III.21; в Reiner [1958] 1970, 19);

– сидеть на сиденье лицом к солнцу (табл. III.23; в Reiner [1958] 1970, 19).

По мнению Боттеро (2001b), «самой поразительной особенностью серии “Шурпу”» является то, что эти разнородные предписания, от политических и моральных до, казалось бы, иррациональных, произвольно перемешаны, поскольку имеют одинаковую силу и сферу применения и каждое из них навлекает болезни или другие беды на тех, кто их нарушает:

Рассматриваемые с этой точки зрения, все вышеназванные правила были одинаково важны, потому что дело было не в тяжести административных наказаний за их нарушение, а в их внутренней важности и природе, выражавшей божественную волю. Те, кто нарушал их, восставали против богов, сопротивлялись им или пренебрегали ими. Словом, презирали их, заслуживая наказания от этих самых богов (251).

Но не руками самих высших богов. Как Седна или Сила могли делегировать наказание правонарушителей-инуитов многочисленным призракам и демонам, так и Энлиль, Энки или другие великие боги направляли многочисленных и чудовищных «злых духов», которые также были богами (dingir), причинять несчастья нарушителям их божественной воли (Bottéro 2001b, 166–167; 2001а, 186–189), разнообразных «демонов, злых богов и духов, враждебных человеку» (Якобсен 1995, 22). Торкильд Якобсен приводит такие описания этих карающих духов из обширного корпуса вавилонских клинописных текстов:

Вид их мрачен, их тень темна,

в их телах нет света;

крадутся они всегда тайно,

не ходят прямо,

с когтей их капает горькая желчь,

их следы (наполнены) злобным ядом.

(Якобсен 1995, 23)

Или еще:

Они ни мужского, ни женского пола,

они – ветры, веющие вечно всюду,

нет у них жен, не рождают они детей,

не ведают, как оказывать милость,

не внемлют молитвам и заклинаниям.

(Якобсен 1995, 23)

В Древней Месопотамии, «где признавали семейную и коллективную ответственность» (Bottéro 2001a, 188), вина могла быть не собственной. Преступником мог быть кто-то из близких родственников, о которых, умоляя Мардука, просили: «Пусть никакая вина моего отца, моего деда, моей матери, / моей бабушки, моего брата, моей сестры, / моей семьи, родных и близких / не приблизится ко мне, но пусть она исчезнет!» (147). И там, где инуиты полагаются на шамана (ангакука), чтобы изгнать демонов, или призывают богов сделать это, у древних месопотамцев были свои экзорцисты, чьи методы не сильно отличались от инуитских. «Шурпу» в значительной степени посвящен заклинаниям экзорцистов для лечения больного человека. «Богохульство против бога и богини, зло (следствие) колдовства, <…> злые козни, / да будут они отпущены тебе, прощены тебе, стерты с [тебя] сегодня» (табл. VIII.81–2; см. Reiner [1958] 1970, 43).

Возможно, в отличие от инуитского ангакука, который не «верил», а «боялся» злобы духов, шумеры делали и то и другое. По крайней мере, такой вывод я могу сделать по частым упоминаниям современными учеными различных ужасов. Например, Леонард Вулли пишет: «Дело в том, что во всей религии шумеров преобладает не любовь, а страх. Страх, пределы которого ограничены этой настоящей жизнью, страх перед существами всемогущими, капризными, безнравственными. Так или иначе, добродетель не привлекает богов» (1965, 125). (Не следует воспринимать это сходство с