Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

Пережив очередное наказание, Софи с кузеном Полем наловили целую картонную коробку мушек, но «все мушки вылетели, облепив глаза, щеки, носы и шеи детей». Обиженная Софи раскромсала пчелу, а мама в назидание прикрепила ей на шею черный бант с останками насекомого… Поль принялся утешать кузину, уверяя, что «желтые, оранжевые и черные цвета пчелы очень красиво смотрятся и бант напоминает красивое колье из драгоценных камней».

Стремясь стать «настоящей красавицей», Софи выстригает себе брови, с ужасом видит свое отражение в зеркале, но добрый кузен Поль приносит ей маленький пакетик, где лежат «две огромные черные густые накладные брови». Софи отстает на прогулке, и за ней гонятся… настоящие дикие волки! Детям дарят ослика — они прикрепляют к башмаку булавку, чтобы его пришпорить. Все заканчивается падением Софи и смертью ослика под колесами почтового дилижанса. Поскольку все домашние питомцы Софи, как мы уже убедились, недолговечны — ей дарят черепаху. Но и та сдохла.

В финале милой детской книжки семейства Софи и Поля отправляют в Америку. На корабле Софи говорит кузену: «Ты всегда будешь со мной. Понял?!»

Переводим дух. Вам это ничего не напоминает? Когда я очнулась от нежданного погружения в мир далинианских образов, уютно разбросанных под обложкой детской книжки 1858 года издания, физическое ощущение озарения гуляло мурашками по всему телу. Кукла-манекен, вытянутые ноги (на иллюстрации они один в один как у слонов Дали), украшение с останками пчелы, расчлененка, членовредительство, брови в пакетике (к тому же похожие на усы), дохлый осел, мушки, облепившие тело, подобно муравьям… Роль черепах в творчестве Дали — отдельный сюжет. А тут еще волки, бегущие за девочкой, — и финальная фраза: «Ты всегда будешь со мной».

Конечно, я не решусь категорично утверждать, что ряд классических образов сюрреализма Сальвадору Дали подсказала Гала из своего детского чтения. Но, с другой стороны, а почему бы и нет? Мы же знаем, что она редактировала его тексты, была постоянным соавтором и участником спектакля его жизни. Пути идей неисповедимы. Точно скажу одно: после этого сюрреалистического открытия лед тронулся — и начались чудеса.

Бессонница, Гомер и Анастасия Цветаева

На следующий день была назначена встреча в доме-музее Марины Цветаевой в Борисоглебском переулке. Хранитель фондов сетовал, что ничего по теме они найти не смогли, но в разговор включился случайно зашедший экскурсовод: «Вам нужно к Глебу Васильеву. Запишите телефон».

Вечером того же дня я вхожу в обшарпанную пятиэтажку в Бескудниково: Селигерская улица, дом 26, первый этаж, квартира 105. Этот дом лет десять назад снесли, пусть здесь останется призрачный адрес. В подъезде пахнет кошками, лампочка разбита. В узкой прихожей, заставленной книгами, меня церемонно встречает высокий мужчина лет семидесяти: идеально отутюженная белая рубашка, аристократические манеры, пронзительный взгляд. Приняв пальто и чуть склонив голову, он начинает декламировать:

— Бессонница. Гомер. Тугие паруса… Вам знакомы эти строки?

Я, несколько опешив:

— Конечно… Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный…

Глаза его сияют:

— А финал?

Мандельштамом нас не испугать:

— И море черное, витийствуя, шумит…

Торжествующе улыбаясь, Глеб Казимирович кивает и открывает дверь в кабинет:

— Ну что же, будем друзьями! Чем могу вам помочь?

В мгновение ока на столе появляется синяя папка с оригиналами писем Галы Дали к Анастасии Цветаевой (оказывается, подруги вернулись к переписке с конца 1960-х), письма младшего брата Галы — Николая Дьяконова, копии редких фотографий.

Николай Дьяконов, младший брат Галы (фото из архива Глеба Васильева)

Галина Яковлевна, жена Глеба Казимировича, — друзья называли эту семейную пару «Глебы» — накрывает на стол, а потом достает белую простыню и вешает ее на дверь. Из луча допотопного проектора на экране-простыне возникает тучный, вальяжный Николай Дьяконов. Глеб Казимирович заснял на восьмимиллиметровую пленку своего друга в ленинградской квартире на улице Гагарина, подаренной ему новообретенной сестрой. Николай — советский служащий, организатор рабочих театров — впервые рассматривает альбом с репродукциями картин Сальвадора Дали. Его крупное, экспрессивное лицо (чем не Гала в мужском обличье) выражает весь спектр эмоций: потрясение, удивление, порой испуг, но — прежде всего — ошеломительный восторг. Он покачивает головой и причмокивает: «Ну и муженек у сестрички!» В скромной квартире «Глебов» — так похожей на пещеру Аладдина — было две комнаты и повсюду «гнездились архивные Гималаи». В кабинете хранились материалы, посвященные Анастасии Цветаевой, которая считала Глеба Казимировича своим «третьим сыном». Они познакомились в 1970-е и последние 20 лет ее жизни каждый день говорили по телефону. «Глебы» конспектировали разговоры, а потом перепечатывали «самое важное» и переплетали в трех экземплярах: для дома-музея Цветаевой, Ленинской библиотеки (если примут) и домашнего архива.

Еще до случайного знакомства с Анастасией Цветаевой они увлекались творчеством Дали (испанцу была посвящена вторая комната): собирали альбомы, репродукции, вырезки из журналов, все, что удавалось достать в эпоху тотального дефицита. Каков же был их восторг, когда выяснилось, что Анастасия училась с женой Дали в одном классе. Два главных сюжета их жизни слились воедино.

Через Анастасию «Глебы» подружились с Николаем Дьяконовым. Из его писем выяснилось, что Галя никак не могла прожить в Казани первые десять лет своей жизни (питаясь «татарским бифштексом», как были уверены испанцы). Николай был младше сестры на два года, а не старше, как до сих пор — вслед за Доминик Бона — считают все биографы, включая Монтсе Агер, директора Фонда Gala — Salvador Dalí. Он родился в 1896 году в Нижнем Новгороде, куда Антонина Деулина была сослана из Москвы за революционную деятельность. То есть даже если Галя и появилась на свет в Казани, она могла прожить там совсем недолго и ее «восточные корни» и казанское детство — не более чем миф.

Галя с младшей сестрой Лидией и братьями Вадимом и Николаем. 1904

Николай не помнил официального отца — Ивана Дьяконова, зато много рассказывал об отчиме, адвокате Дмитрии Гомберге: «Чем был виноват Д. И. перед семьей? Это очень сложный вопрос, и к нему надо подойти объективно, а не эмоционально. Его отношения к семье были очень противоречивы. Он и учил нас, и лечил Галю, и предоставлял нам летом дачу, и вывозил даже на лето в Крым. И вместе с тем атмосфера в доме была напряженная, недружная. С 1922 года мама жила со мной в Ленинграде».

О Гомберге много вспоминала и Анастасия Цветаева: когда он внезапно уехал за границу