Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

Цветаева приводит важные портретные детали: «в лице упрямство и та степень застенчивости, которая делает движения резкими», «необычные глаза: карие, узкие, чуть по-китайски поставленные», «темные густые ресницы такой длины, что на них можно рядом положить две спички». Во всех описаниях нескрываемый восторг: «Один из самобытнейших характеров, мною встреченных. Взгляд ее узких, поглощающих глаз, движение волевого рта — и она была милее, нужнее всех, что глядели на меня с восхищением. Темы, все, были общие. Стихи, люди, начинающиеся в вихре рождавшегося вкуса — причуды. В ней, пожалуй, сильней моего некое оттолкновение; во взлете брови, вдруг вспугивающий весь пыл застенчивости короткий взрыв смеха. Она хватала меня за руку, мы неслись». Примечательно, что Анастасия Цветаева упоминает о «необычайном чувстве юмора» Гали («смех ее буквально захлестывал, как стихия»), а также о «ланьей пугливости, в которой было и интеллектуальное начало, выражаемое мгновенной судорогой смеха, который вскипал одним звуком». «Ланья пугливость» и «судороги смеха» сразу заставляют вспомнить о Дали: о его фобиях и припадках «истерического хохота».

Образ-предчувствие испанского суженого — кудрявый мальчик в «голубенькой матроске» — мерещится в стихотворении Марины Цветаевой «Мама в саду»:

Мама стала на колени

Перед ним в траве.

Солнце пляшет на прическе,

На голубенькой матроске,

На кудрявой голове.

Только там, за домом, тени…

Эти стихи опубликованы в «Вечернем альбоме» с посвящением Гале Дьяконовой — подруге, которая уже в гимназии разгадала неординарный талант Марины. Прозревать таланты Гала будет всю свою жизнь. Но почему из всех юношеских стихов Цветаевой ей особенно понравилось именно это стихотворение — с мальчиком в матроске? Не предчувствие ли это? Именно так будет изображать себя — как на детской фотографии — Сальвадор Дали. Таким он явится и в «Пейзаже с загадочными элементами», и в «Призраке сексапила», и в «Архитектоническом „Анжелюсе“ Милле».

Растекаюсь мыслию по древу! Нужны локации и материалы для фильма, а не вязь судьбоносных рифм. Конечно, можно заснять комнату Марины Цветаевой в доме-музее в Борисоглебском переулке, чем-то похожую на «келью» в «доме старом, доме чудном» в Трехпрудном (разобранном в годы революции на дрова), где сестры Цветаевы и Галя проводили бесконечные часы за разговорами и чтением стихов. Можно прогуляться по Патриаршим, где они любили бродить (особенно зимой), и по Петровке, где в здании гимназии Потоцкой — особняке Губина — теперь расположился Музей современного искусства, в фондах которого есть несколько скульптур Сальвадора Дали (красивый поворот сюжета). Пока что не густо. Но сначала нужно поехать в Казань, где Галя провела — как утверждают биографы — десять лет своего детства.

Работники казанских архивов и музеев, мобилизованные в одночасье (спасибо друзьям из музея Боратынского), документальных свидетельств и упоминаний семьи Дьяконовых не обнаружили. Помню, листаем метрические книги в архиве: никаких следов. Перебираем фолианты «Вся Казань. Адресная и справочная книга». Там попадаются разные Дьяконовы: помощник секретаря судебной палаты, учитель пения, лекарь, вдруг… Антонина Дьяконова. Но занималась она «хлебобакалейной торговлей» — и по отчеству Степановна. А мать Галы — Антонина Петровна.

Сотрудник архива советует обратиться к некоему краеведу, который «давно занимается этой темой». Забрезжила надежда. Краевед долго мнется, просит перезвонить снова и снова, соглашается на встречу, только если у меня не будет фотоаппарата, поскольку он владеет материалами «исключительной ценности», которые «предполагают значительный объем компенсации».

В холле казанской гостиницы появляется человек в потертом пальто. Дужка его очков обмотана скотчем. Дрожащими руками открывает папку, трепет предчувствия передается и мне. Достает ксерокопию перевода книги Доминик Бона, несколько отпечатков известных фотографий Галы и две статьи из «Казанских ведомостей». В одной сказано, что «родители еще девочкой вывезли Галю из пылающей России после Октябрьской революции». В другой — что она «уехала в Швейцарию в 1913 году и больше в Россию не возвращалась». Не сдерживаюсь:

— Что за бред! Из Швейцарии она вернулась в 1914-м, а потом еще приезжала в Москву и в Ленинград в 1927 году!

Краевед перебирает свои ксерокопии в замешательстве:

— Не может быть!

Я (удивленно):

— Почему? Это подтвержденные факты!

Он (возмущенно):

— В газете же по-другому написано!

Полное фиаско, нам остается снимать городские виды и волжские пейзажи. Родилась ли она в Казани — или это очередная мистификация, красивая легенда о тайне Востока — вопрос остается открытым.

«Проделки Софи»: сюрреализм родом из детства

Первая неделя подходит к концу, достижений минимум. Из испанского «сценарного плана» остались неизученными лишь «Проделки Софи». Я читала эту книгу в детстве на французском — хорошо помню томик с золотым тиснением Bibliothèque Rose Illustrée, роман графини де Сегюр, урожденной Ростопчиной (дочери генерал-губернатора Москвы времен войны с Наполеоном). На полках не нахожу, еду в библиотеку. Заказываю русский перевод, как раз тех лет, когда ее могла впервые прочесть Гала: пытаюсь смотреть на проделки четырехлетней непоседы и озорницы Софи ее глазами.

«Сюрреалистические» иллюстрации из книги «Проделки Софи» графини де Сегюр

Сальвадор Дали. «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения». 1944. Мадрид, Музей Тиссен-Борнемиса

Здесь впервые появляется слон на вытянутых ногах, затем он станет одним из постоянных образов далинианского мира.

Сказать, что это было совершено особое чтение, — ничего не сказать. Остается кратко изложить сюжет (настоятельно рекомендую насладиться полным текстом романа со всеми эпитетами и «фестончиками»). Итак, папа присылает из Парижа восковую куклу. Мама просит быть аккуратной, ведь подарок очень хрупкий, но Софи, решив, что кукла стала «бледнее вчерашнего», водружает ее на подоконник, под палящее солнце. Вернувшись с прогулки, девочка в ужасе замечает, что глазницы куклы пусты, а в голове «перекатываются глаза».

Мама Софи — как «искусный врач» — проводит операцию, распарывает швы, достает глаза и вставляет их на место. Через некоторое время Софи решает завить кукле волосы и сжигает их папильотками. Кукла облысела. И побелела — после умывания. Поскольку больные взрослые часто «принимают ножные ванны», Софи решает попарить кукле ноги. В кипящей воде они расплавились и стали длинными-предлинными…

Кукла совсем испортилась, и подружки устроили ей «очень веселые похороны» в старой коробке.

В следующей главе Софи залезла в огромный таз с известью («похожей на сливки») и чуть не сожгла собственные ноги — передник превратился в «прожженную тряпку». На этом Софи не успокоилась и, играя с ножичком, решила поделить на части «обожаемых» маминых