История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

сельскохозяйственной делегации. Среди высокопоставленных участников той поездки был Григорий Каблучко, директор Молдавского научно-исследовательского института садоводства, виноградарства и виноделия. Америн организовал для Каблучко дегустацию вин с виноградников в долинах Напа и Сан-Хоакин (Центральная). А в 1962 году он впервые прилетел в Советский Союз, среди прочего – для участия в X Международном конгрессе виноделов, открывшемся с большим размахом в павильоне винограда и вина на Выставке достижений народного хозяйства (ВДНХ) в Москве, после чего отправился в Тбилиси для участия в научных дискуссиях. Америн пробыл в Советском Союзе почти месяц, с 7 сентября по 4 октября, и успел посетить производственные предприятия, научно-исследовательские институты виноградарства и ампелографические станции в Москве, Грузии, Крыму, Сочи и Средней Азии. Эта поездка была частью скрупулезно продуманного восьмимесячного кругосветного путешествия, в ходе которого Америн побывал сначала в Вашингтоне, где у него были армейские обязанности, а затем во Франции, Испании, Португалии, Германии, Бельгии (на Международном конгрессе по садоводству), Советском Союзе, Индии, Таиланде и Японии. «Побег от административной работы, преподавания, связей с общественностью, написания книг и т. д. был (и является сейчас) смыслом моих каникул 1962 года в Европе», – написал Америн в начале своего путевого дневника31.

Вначале Америн надеялся проехать через всю Европу в Москву и Грузию, поскольку незадолго до того Советский Союз как раз рекламировал возможность таких экскурсий. Он даже навел справки у представителей «Мерседес-Бенца» и «Фольксвагена» в Сан-Франциско о стоимости доставки нового автомобиля во Франкфурт. Когда стало ясно, что логистика такой поездки невозможна, – во многом потому, что Советский Союз ограничил количество открытых для иностранцев автомобильных коридоров, – Америн договорился о путешествии на самолете, поезде и пароме (из Сочи в Ялту). Срыв планов стал первой в череде проблем, возникших у него с «Интуристом»: ложные бронирования отелей, рейсы, которые должны были быть ежедневными, а на деле бывали через день, отсутствие трансфера из аэропорта и сопротивление любому не входившему в первоначальный план мероприятию (например, посещению винодельни в Самарканде). Когда Америн прибыл в Ленинград стыковочным рейсом «Аэрофлота» из Москвы – после долгого дня пути из Брюсселя, – он обнаружил, что в «Интуристе» нет данных о том, что он должен находиться в Советском Союзе. «Вступать в бой с „Интуристом“ поздно», – написал он в начале своей дневниковой записи за 28 сентября, после безуспешных попыток получить разрешение на посещение Киева32.

Несмотря на сложности с «Интуристом», Америн нашел в Советском Союзе много достойного восхищения: значимость высокой культуры в общественной сфере, сокровища Эрмитажа («высший балл» – такими словами оценил он залы с работами Матисса и Пикассо), ампелографический заповедник в холмах над Ялтой и среднеазиатское небо во время заката. Америн, конечно, понимал, что задача его переводчика – представить Советский Союз в наилучшем свете, но не сопротивлялся этому. Рассказ переводчика о тысяче крепостных, умерших от отравления ртутью при позолоте купола Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге, он оценил как «небольшую антицерковную пропаганду, вполне оправданную». Он также с болью осознавал, что по крайней мере часть советской пропаганды об Америке была справедливой, например репортаж «Известий» о Джеймсе Мередите, первом афроамериканском студенте, поступившем в Университет Миссисипи. Вернувшись в Москву для работы в Библиотеке имени Ленина после почти трехнедельного пребывания в Грузии и Крыму, Америн столкнулся с африканской делегацией в гостинице «Украина».

Как их может не впечатлить 29-этажный отель, который, вероятно, обойдется им недорого? <…> А что мы делаем в противовес этому? Что можем мы сделать, когда Юг висит на нашей шее, словно мельничный жернов?33

И все же взгляды Америна на Советский Союз отнюдь не были некритичными. Заранее ознакомиться с ограничениями, наложенными на его советских коллег, он смог еще на садоводческом конгрессе в Брюсселе. Там Америн прослушал доклад, который советский делегат прочитал на английском языке: «В докладе не было приведено практически никаких данных – просто говорилось, что благодаря применению принципа Мичурина удалось добиться зимостойкости. Естественно, никаких вопросов». Здесь имелся в виду Иван Мичурин, уважаемый садовод, учеником которого называл себя Трофим Лысенко. Последний добивался расположения Сталина и Хрущева, настаивая на наследуемости приобретенных признаков, что якобы больше соответствовало незыблемым законам марксизма-ленинизма, чем новая наука генетика. По возвращении в Калифорнию, выступая перед различными общественными и профессиональными группами, Америн говорил, что наследие лысенковщины остается мощным препятствием для развития советской науки о виноградарстве34. Он также отметил в своем дневнике несколько моментов столкновения с несовершенной наукой или ощущением, что советские коллеги были с ним не вполне откровенны: это и отрицание заболевания у виноградников, притом что Америн мог ясно видеть признаки вируса скручивания листьев; и утверждение, что советские вина с высоким содержанием сахара были стабильны из‑за консервирующего эффекта сахара, тогда когда в них обнаружились бактерии Lactobacillus, превращающие сахар в молочную кислоту; и заверение, что азербайджанский коньяк, показавшийся Америну «жгучим» на вкус (оттого, что спирт обжигал нёбо), содержал в объеме лишь 45% спирта, то есть якобы соответствовал норме, в то время как прямо на этикетке было указано, что в нем содержится 57% спирта. Это была советская наука о виноделии в худшем ее проявлении: имидж в присутствии иностранца был важнее честного обмена мнениями35.

И все же, несмотря на это, Америн встретил многих ученых, виноделов и агрономов, которые вызвали в нем уважение, стали его друзьями и соратниками, а кроме того, помогали ему решать бесконечные проблемы с «Интуристом». Это Михаил Герасимов, руководящий виноградарь Главного управления винодельческой промышленности; восьмидесятивосьмилетний Александр Егоров, главный винодел-инженер «Массандры»; Татеос Катарьян, директор института «Магарач»; Николай Охременко, заместитель научного руководителя «Магарача»; вышеупомянутый Павел Голодрига; Михаил Капцинель, агроном и чиновник Министерства сельского хозяйства, прекрасно говоривший по-английски благодаря шести месяцам, проведенным в 1947 году на Цитрусовой опытной станции Калифорнийского университета в Риверсайде. Америн часто записывал в дневнике почтовые адреса своих новых друзей. Он составил памятку для себя и своего секретаря, набиравшего дневниковые записи после его возвращения в Дэвис, для отправки оттисков научных статей и книг и для подписки на журнал «Виноградарство и садоводство Крыма». После посещения винодельни в Бухаре Америн написал об одной женщине-виноградаре: «Расстались мы, надеюсь, хорошими друзьями»36.

За четыре недели пребывания в Советском Союзе у Америна сложилось в основном негативное представление о советской эпикурейской культуре, и последующие поездки не смогли его развеять. В основе зародившегося у него критического суждения, которое полностью сложилось только после следующих поездок (в 1971 и 1973 годах), лежало ощущение, что вкус там был чем-то второстепенным, а клиент и вовсе не имел значения. Америна раздражало медленное обслуживание в советских ресторанах; однажды в Ленинграде он сорок пять минут прождал чашку чая, что вывело его из себя. «Плохо. Так нельзя», – укорял он себя в дневнике по возвращении в гостиничный номер. В Ялте ему удалось заставить официантку признать, что обслуживание за завтраком было «ploho». А в Ташкенте он стал свидетелем «ужасающей мощи русских официанток», пересадивших двух высокопоставленных военных офицеров из‑за одного столика за другой прямо посреди трапезы. Дурное обслуживание в ресторане обычно предвещало дурную еду. Прибыв в гостиницу «Астория» в Ленинграде, Америн с нетерпением ждал ужина после предсказуемо плохого питания в самолете «Аэрофлота»:

Quelle surprise! Это было, если возможно, невообразимо плохо (ужасно): куриный суп с лапшой – жирный и холодный, говядина страгофф (?) с картофелем (жареным) – холодная и жилистая, а мороженое – o. k. Пиво Шугули [sic] – мутное и с молочным запахом. Наконец в полночь – спать. Ужин занял два+ часа из‑за фантастически медленного обслуживания.

Два дня спустя обед в «Астории» – красная икра и осетрина в «русском стиле» – был получше, но сопровождавшее его белое вино было столь низкого качества, что Америн охарактеризовал его словами: «Хуже и быть не может». Даже на