Бастард Александра. Том 4 - Дмитрий Анатолиевич Емельянов

на ужин к стратегу Фокию. Я удивился, ведь раньше тот дружеских чувств ко мне не выказывал. Удивился, но приглашение принял. На ужине Фокий завел разговор о слабостях человеческого тела и духа, а потом дал мне понять, что знает о тех случаях, когда и мое решение определялось не столько виной подследственного, сколько ценностью полученных даров. Я возмутился и хотел было уйти, но тут появился еще один человек. Этот тип попросил меня остаться и вручил письмо от старшего сына, которого я считал погибшим во время боев под Газой. Оказалось, что он жив и в плену у Селевка. Едва я пробежался глазами по первым строкам и понял, что оно действительно написано сыном, он предложил мне выбор: либо, как он выразился, я время от времени выполняю их небольшие просьбы, и тогда мой сын возвращается домой, а я при всех политических изменениях остаюсь на посту прокурора столицы; либо моего сына казнят, а царь вдруг узнает и о моих делишках, и о совсем не героическом поведении сына. Он так и сказал: «Как долго ты останешься на своем посту, прокурор, если царь Геракл узнает, что твой сын переметнулся на сторону врага?»

Словно ища моего понимания, Парменион рассказывает долго, со множеством мелочей и душевных переживаний. Мне его терзания малоинтересны, но я проявляю терпение и выслушиваю всю исповедь до конца. Уже на середине рассказа убеждаюсь, что моя версия была абсолютно верной и Акретиона действительно вели как барана на жертвенный алтарь. Для этого заговорщикам и нужна была лояльность прокурора столицы, поскольку ни при какой конспирации Акретион со своей командой не смог бы укрыться от бдительного ока Пармениона.

Во всем рассказе прокурора наибольший интерес для меня вызывает таинственная фигура главного организатора заговора, ибо я не могу не признать, что провести столь хитроумную многоходовку под силу лишь настоящему гению. У меня хватает честности признать, что только роковая случайность вывела меня на заговор. Не будь Гуруш так подозрителен, или не обрати я внимания на его рассказ про удар горбуна, и все! Пиши пропало! Я был бы уже трупом, а заплаканная совершенно искренними слезами вдова уже хоронила бы не только меня, но и все мои достижения.

Парменион замолчал, но я так и не услышал имени главного заговорщика. Такой расклад меня не устраивает, о чем я прямо и говорю.

— Все, что ты рассказал, мне уже известно, и пока тебе не удалось убедить меня не отдавать тебя в руки палачу. Дай мне имя того человека, кто все это организовал. Кто он?

Бывший прокурор отчаянно стрельнул в меня глазами.

— Я не знаю! Все дела с ним вел Фокий, а я виделся с ним лишь однажды. Тогда Фокий ни разу не упомянул его имени.

Мой ледяной взгляд застывает на лице Пармениона.

— Вижу, ты не понимаешь намеков. Тогда скажу прямо: либо ты скажешь мне его имя сейчас, либо на дыбе. Выбирай!

Еще вчера грозный прокурор, а сегодня уже просто маленький испуганный человечек с редкими перьями волос на голове, отчаянно всплеснул руками.

— О боги, но я действительно не знаю! Я могу лишь высказать свою догадку… — Его взгляд выжидательно устремился ко мне, и я кивком головы даю понять: выкладывай!

— Это лишь мое предположение, — неуверенно начал Парменион, — и я ни за что не поручусь за его истинность, но по тем отрывкам разговора между Фокием и незнакомцем, что я услышал, мне показалось, это был Менелай.

— Тот, что родной брат Птолемея? — уточняю я и получаю утвердительный ответ.

— Да, именно он!

Глава 22

Восточное Средиземноморье, остров Кипр, полис Солы, начало сентября 311 года до н. э.

Посвежевший попутный ветер наполняет паруса галеры и несет ее навстречу темнеющему на горизонте контуру далекого острова. Белые барашки волн хищно пенятся вдоль бортов, словно стая волков, преследующая жертву.

Эта ассоциация заставляет меня повернуться к Аристолеону.

— Ветер крепчает… — не продолжаю фразу, но мой озабоченный вид говорит о возможных рисках лучше всяких слов.

Мы вышли из Гераклеи три дня назад и, пользуясь устойчивым северо-западным ветром, этим утром достигли берегов Памфилии. Все то время, пока эскадра шла вдоль побережья, оно служило нам и ориентиром, и потенциальным убежищем на случай усиления ветра.

Сегодня с рассветом, когда по правую руку показался далекий контур Кипра, настало время менять курс и двигаться в открытое море по направлению к острову. Там, в бухте Солы (что на северо-восточном побережье), я намеревался высадить свою армию на берег. Эта бухта удобна тем, что закрывает практически со всех направлений, кроме северных и северо-западных. К сожалению, именно северо-западный ветер наполнял наши паруса все эти три дня. Теперь же, усилившись до штормового, он имел все шансы превратиться из доброго помощника в серьезную угрозу.

«Что будет, — спрашиваю я себя, — когда мы доберемся до бухты назначения, а она не сможет укрыть нас от штормовой волны?»

Весь мой морской опыт открыто восстает и указывает, что есть немалый риск того, что сильный северо-западный ветер не только не позволит армии высадиться, но и, попросту, размажет нас о скалистые берега Кипра.

Кто-то может спросить, чего я уперся в эти Солы? Уж коли северо-западный ветер усилится, то можно ведь обойти остров и высадиться на южном берегу. К примеру, в бухте Курион, Аматус или Китион: гавани этих городов как раз идеально защищены от всех ветров северных направлений.

Это так, и если бы географическо-погодные резоны были бы основополагающими, то я бы не мучился сейчас такой проблемой. К сожалению, мое решение о высадке в полисе Солы в первую очередь исходило из политической обстановки в регионе. И расклад тут был явно не в мою пользу. У Птолемея и раньше были на острове очень сильные позиции, а где-то две недели назад он еще больше укрепил их, прислав к острову свой флот.

Главный сторонник египетского сатрапа на острове, царь города Саламинос Никокреон немедля открыл египетской эскадре свою гавань, а вслед за ним и остальные одиннадцать кипрских городов-государств выказали полную лояльность Птолемею.

К сожалению для меня, последствия поражения Зенона под Газой дотянулись и до Кипра. Высадка Патрокла поначалу нейтрализовала негативный эффект, но последовавший затем поспешный уход еще больше усилил и без того немалое влияние Птолемея на местных царьков.

Конечно же, Птолемей не мог не воспользоваться моментом и послал флот на Кипр, дабы обрезать линию снабжения моей армии в Финикии. Сколько точно кораблей у птолемеевского наварха Поликлита, я не знаю и потому соваться в