Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

деревьев, прилетевших из других летних дней: пропыленной, закрытой ставнями задней стены отеля в Антибе, тех дорог, что давным-давно баюкали солнечные лучи. Как мне хочется вернуться туда. Конечно, если ты пригласишь меня в Северную Каролину, тоже будет очень приятно. В последней отчаянной надежде получить приглашение хоть куда-нибудь, я собираюсь написать маме и спросить, не могу ли я навестить ее.

Разве ты не хочешь снова вдохнуть аромат сосновых лесов Алабамы? Помнишь, в тот вечер, когда ты устроил мне день рождения, с одной стороны было три сосны, а с другой четыре, и ты был юным лейтенантом, а я благоухающим призраком, разве не так? И это была лучезарная ночь, ночь нежного сговора, и деревья соглашались, что все будет к лучшему. Вспомни тот блекнущий, серый роман. И милосердие деревьев, которые вместе с нами вздыхали, будет ли так или иначе, ибо мы никогда не могли понять, за нас судьба или против нас – дорогой. Я впервые в жизни об этом говорю.

Я надеюсь, тебе лучше – я так надеюсь – и я надеюсь, что ты – хотя я все равно знаю, что ты любимый —

Зельда

161. Скотту

[Сентябрь 1935]

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Дражайший До-До:

С тех пор, как я писала тебе, здесь побывал доктор Мёрдок. Он:

1) Не советует мне ехать в Эшвилл, но

2) Разрешит мне навестить маму. Подразумевался короткий визит – но

Нужно кое-что подготовить к этой зиме. Ты забыл или еще почему-то сообщить мне, что собирается делать Скотти, а поскольку она скоро вернется, я бы хотела знать.

Думаешь, я могла бы взять ее с собой на зиму в Алабаму? Конечно, я хочу этого только при условии, что мы ни при каких обстоятельствах не сможем быть вместе —

На самом деле, До-До, я больше не знаю, что происходит, и хочу, чтобы ты смог хотя бы организовать наш совместный уикенд. Доктор, похоже, считает, что ты еще недостаточно здоров – и я, разумеется доверяю его мнению, но кто-то должен навестить ее где-нибудь в школе

Дорогой Дорогой

Я тебя люблю

Пожалуйста, напиши мне как можно скорее

Люблю

Зельда

162. Скотту

[Осень 1935]

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Больница «Шеппард и Инок Пратт», Таусон, Мэриленд]

Дражайший До-До —

Из такого пустого мира, кажется, ничего послать, кроме веселого хоровода первых опадающих осенних листьев. Отовсюду доносится гулкое эхо – странно знакомый звон, но ты лишь смутно различаешь звуки. Это потому, что осень печальное время, да и все времена печальны из за их быстротечности.

Было так приятно увидеть тебя пополневшим и словно вышедшим из леса – в серебристо-зеленом и сером – цветах оливковой рощи – и таким ты останешься навсегда. Мы разделили друг с другом столько слов и надежд, и фраз, сказанных для того, чтобы перехитрить то, чем мы не делились – ты должен знать, как мне не хватает игр, в которые мы играли.

Не пришлешь ли ты мне сжатые версии Аристотеля и хронологический список, который уже обещал? Чтобы я могла продолжить мудрствовать —

Люблю, дорогой – Люблю —

Зельда

Несмотря на ностальгические минуты, которые Скотт проводил с Зельдой, проблемы со здоровьем заставили его переехать. В ноябре 1935 года Скотт писал Гарольду Оберу из Хендерсонвилла, Северная Каролина, близ Эшвилла: «Я здесь, пока не закончу рассказ для “Пост”… В Балтиморе я снова начал кашлять… а еще пить… Я здесь живу в отеле за $2.00 в день…» (Life in Letters 292). В начале декабря он пишет Оберу, что решил как можно скорее переехать в Эшвилл:

…Я перееду в Эшвилл… + пока я пишу, попрошу врача осмотреть меня. Я приехал сюда совершенно ослабевший, подхватил грипп + снова кашляю с кровью (первый раз за 9 месяцев) + шесть дней провалялся в постели… Хотя я благодарю судьбу, что переехал на юг, но совершил ужасную ошибку, когда отправился в сентябре на север + снял то жилье + пытался сделать 1000 дел одновременно… Как это получится (я имею в виду жизнь в Балтиморе), я не знаю. В любом случае Скотти должна закончить семестр. Все остальное зависит от здоровья + денег + это все очень непросто. Я трачу здоровье, чтобы заработать деньги, которые трачу на восстановление здоровья. (Life in Letters 293)

Больница ««Хайленд»»,

Эшвилл, Северная Каролина,

апрель 1936 года – декабрь 1938 года

В 1930-е годы Эшвилл, Северная Каролина, и его окрестности считались модным местом для отдыха. К счастью, там была создана больница «Хайленд», передовое учреждение для душевнобольных. Врачи Зельды в Балтиморе были хорошо знакомы с основателем и директором больницы, доктором Робертом С. Кэрроллом, и согласились с тем, что для нее это идеальное место. Подростком Зельда бывала с семьей в находящейся поблизости Салуде – историческом викторианском летнем курорте в горах Голубого хребта. Ее мать и сестра Розалинда продолжали отдыхать здесь и, когда Зельда поселилась в «Хайленде», навещали ее летом, чего все ждали с нетерпением.

Период тяжелейшей депрессии сменился у Зельды религиозной манией, во многом характерной для всей ее оставшейся жизни и ставшей доминирующей темой ее поздней живописи, многих писем Скотту и последующих попыток в литературе. В последние годы жизни Зельда работала над романом, названном ею «Вещи Цезаря», в котором снова интерпретировала те же автобиографические события, что в «Спаси меня, вальс», на сей раз помещая их в библейскую канву. Были времена, когда Зельда одевалась только в белое, а когда ее навещали посетители, падала на колени и настаивала, чтобы все молились вместе с нею. Однако такое религиозное рвение вовсе не приносило ей истинного облегчения, а, напротив, все более отдаляло ее от семьи и друзей.

Скотт откровенно выражает свою точку зрения на Зельду того времени в письме Саре и Джеральду Мерфи:

«Я перевожу Зельду в санаторий в Эшвилле – ей не лучше, хотя суицидальные настроения прошли… Зельда теперь утверждает, будто находится в прямом общении с Христом, Вильгельмом Завоевателем, Марией Стюарт, Аполлоном и всеми прочими атрибутами шуток о психушках. Конечно, это нисколько не смешно, но после ужасного случая с удушением прошлой весной я иногда утешаюсь безрадостной иронией по поводу нынешних внешних проявлений ее болезни. Не было ни одной трезвой ночи, когда бы я не отдавал ей дань бессонным часом в темноте за то, что она действительно выстрадала. Каким-то образом, возможно, для вас совершенно невероятным, она всегда была моим ребенком… моим ребенком в том смысле, в котором им не является Скотти, которую я воспитывал в строгости… За пределами того, что ты назвал «ужасно опасными тайными мыслями» Зельды, я был ее основной реальностью, часто единственным связующим звеном, способным сделать для нее мир осязаемым» – (Life in Letters 298–299)

Между тем, положение Скотта оставалось плачевным и быстро ухудшалось; жизнь его рушилась со всех сторон. Он постоянно беспокоился о Зельде. Хотя у нее случались периоды улучшения, в целом ей становилось все хуже, процесс и жалкий, и пугающий, который он совершенно не мог контролировать. Он оплачивал бесконечные