Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

медицинские счета, состоял в непрерывной переписке о болезни Зельды с ее врачами и семьей, отвечал на вопросы друзей о ее состоянии, не выражая при этом особой надежды на выздоровление. Он неохотно признал возможность того, что им с Зельдой никогда больше не суждено жить вместе. Хотя их отношения порой были разрушительными для обоих, утрата Скоттом дружеского общения с Зельдой стала для него невосполнимой. Он скорбел об утраченной ею живости, равно как и своей. Счета всё накапливались, ему всё труднее становилось зарабатывать деньги, и, подвергая себя дополнительному стрессу, он одалживал деньги под залог будущей работы.

Кроме того, усугублялся его алкоголизм и туберкулез вновь перешел в открытую форму, что привело к стремительному ухудшению его здоровья. Он неоднократно ложился в больницу, но незначительные улучшения вскоре сменялись болезненными рецидивами. В 1935 году у Скотта началась длительная депрессия, продлившаяся до 1937 года. Он как-то пережил все свои предыдущие разочарования и неудачи, но вместе с депрессией пришла утрата эмоциональной глубины, потеря всех чувств за исключением чувства собственной никчемности, и все это становилось невыносимо. В страхе, что никогда больше не сможет писать, он переживал полнейший крах своей личности. Именно в это время он поселился в дешевом отеле в Хендерсонвилле, Северная Каролина, и, питаясь яблоками и мясными консервами, написал три эссе, составившие цикл «Крушение»: «Крушение», «Склеивая осколки» и «Осторожно! Стекло!» опубликованные в февральском, мартовском и апрельском номерах журнала Esquire за 1936 год.

Мотивом для написания этих эссе отчасти было желание положить конец мучительному чувству изоляции, которое он испытывал: «В написанное мною я хотел добавить элегию, пишет он в “Склеивая осколки”, – пусть даже без колорита Эуганских холмов на заднем плане». Другими словами, он хотел представить себя в тисках отчаяния, не предлагая ни героизма, ни надежды на преодоление. Публикация эссе в Esquire 30-х годов была «взрослым» эквивалентом размещения информации о себе или своих сверстниках в университетском ежегоднике. Журнал читали все друзья и знакомые писатели Скотта. Хотя он вскоре пожалел об этих статьях, в то время Скотт крайне нуждался хотя бы в косвенном разговоре со своим прежним кругом общения (что само по себе является признаком его попытки отыскать выход из сложившейся ситуации). Идентичность, с точки зрения Скотта, не отделена от других и не является частным делом; персональная идентичность напрямую связана с процессом самоопределения в выбранном социальном контексте. Примечательно, что человек, так стремящийся к популярности, раскрыл столько подробностей своего унижения. Но если одной из характерных черт Скотта было самокопание, то такой же чертой была его способность делиться открытиями с современниками. Немногие из его друзей сознавали, какое для этого требовалось мужество.

В первом эссе Скотт пишет, что его «нервные рефлексы» разрушились оттого, что он «слишком много злился и слишком много плакал», что он «непрерывно кого-то спасал или его спасали» – вполне понятная ситуация, усугубленная продолжающимся кризисом, вызванным болезнью Зельды и его собственным пьянством (хотя в эссе он отрицает, что в последнее время употреблял спиртное). «Я начал сознавать, – продолжает он в “Крушении”, – что последние два года моя жизнь основывалась на ресурсах, которыми я не обладал, и я полностью истощился как физически, так и духовно». В «Осторожно! Стекло!» Скотт искусно охарактеризовал эмоциональный тон, или безэмоциональность, своей депрессии: «У меня сформировалось печальное отношение к печали, меланхолическое отношение к меланхолии и трагическое отношение к трагедии», – и далее сообщает, что «стал отождествлять себя с тем, что вызывало ужас и сострадание». Он решил, что утрата непредвзятости и мотивации способна объяснить, почему ему стало так трудно писать: «…такое отождествление влечет за собой гибель свершений… Я больше не мог выполнять обязательства, которые возложила на меня жизнь или которые я сам на себя возложил».

Казалось бы, дальше некуда, но обстоятельства жизни Скотта продолжали ухудшаться. Негативные, подчас жестокие отзывы на цикл эссе «Крушение» еще больше подорвали его моральный дух. Более того, и он, и Зельда были слишком больны, чтобы обустроить нормальный дом для их дочери. Той осенью Скотти, которой было почти пятнадцать, поступила в школу Этель Уокер, пансион в Коннектикуте; супруги Обер стали ее опекунами, и она жила у них, когда не находилась в школе. Вдобавок тяжело заболела мать Скотта, жившая в Роквилле, Мэриленд, что отложило его переезд в Эшвилл. После перевода Зельды в больницу «Хайленд», Скотт вернулся в Балтимор, чтобы быть рядом с матерью. В июле, когда он наконец переехал и поселился в гостинице «Гров-парк» прямо перед тридцатишестилетием Зельды, Скотт, ныряя в гостиничном бассейне, сломал себе правое плечо. После этого несчастного случая с ним произошел еще один: он упал в ванной комнате гостиницы и пролежал там, пока не простудился и не заболел артритом. В конце лета умерла его мать, но но еще был слишком слаб, чтобы отправиться в Мэриленд на похороны. Она оставила ему чуть больше двадцати тысяч долларов, в которых он отчаянно нуждался; однако связанные с ее имуществом юридические вопросы еще несколько месяцев не позволяли ему претендовать на эти деньги. Когда он в конце концов получил свое наследство и расплатился с некоторыми долгами, у него осталось всего около пяти тысяч долларов. Скотт описал свое сложившееся в том октябре положение в письме состоятельному другу, умоляя его одолжить денег:

«Я был на грани финансового краха, когда приехал сюда, в Эшвилл. Целый год я серьезно болел и едва-едва оправился… Я собирался провести довольно спокойное лето, отложив выплату долга по тем деньгам, что занял под мою страховку жизни, когда отправился с Зельдой… в бассейн неподалеку отсюда и попробовал прыгнуть с вышки… а в результате разбил и вывихнул плечо… Через две недели рука начала заживать, но я упал на нее, когда она была мокрой от пота под гипсовой повязкой, и в результате получил такую штуку под названием “миотоз”, какую-то форму артрита. Короче говоря, я пролежал на спине десять недель, дни напролет не вставая с постели и пытаясь писать или диктовать… Чем больше я переживал, тем меньше мог написать. Будучи в одной миле от Зельды, я видел ее дважды за все лето и не смог поехать на Север, когда у моей матери случился удар и она умерла, а потом не смог поехать туда же, чтобы определить дочь в школу… Ты, наверное, догадываешься, что в последнее время я изрядно выпиваю…» (Life in Letters 310–311)

В довершение всего, 24 сентября, в день сорокалетия Скотта, в номере «Гров-парк-инн» его посетил репортер и написал разгромную статью для New York Post, предав огласке один из самых тяжелых моментов в жизни Скотта. Заголовок гласил: «ПО ТУ СТОРОНУ РАЯ: СОРОКАЛЕТНИЙ СКОТТ ФИЦДЖЕРАЛЬД ПРЕБЫВАЕТ В ОТЧАЯНИИ»;