Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

Дорогой До-До —

Пикник удался. Мы затерялись в лабиринтах панорамы и расположились с обедом среди неизведанных широт и долгот. Я мечтала о тебе в ожидании того дня, когда мы сможем взобраться так высоко, потому что поездка в автомобиле немного пугает. Вершина мира – это яблоневый сад, частично принадлежащий доктору Кэрроллу и соответствующий термину «campagna» – история тянется для меня по белой горной дороге —

Мы женаты уже невероятные семнадцать лет – поражающее воображение накопление времени. Надо бы заказать торт.

1. На обочинах распускаются фиалки, бледные + безупречные.

2. Анемоны – маленькие совершенные цветы, высеченные из тончайшей хрупкости. Они зеленовато-голубые.

3. Начинают ссориться птицы из-за прав на первые весенние рассветы.

4. Кизил ожидает более насыщенного сезона чтобы раскинуть свое деспотичное великолепие.

С преданностью и благодарностью

179. Скотту

[31 мая 1937]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

До-До, сэр —

Завтра снова наступит июнь – и тени с изысканным ароматом окаймляют лужайку. Пусть у нас будет лосось с шабли, поданные на белом облаке, а сами устроимся в маргаритках. Привезешь ли ты с собой Скотти, или она проведет лето в окрестностях Мадрида, чтобы ощутить тамошнюю атмосферу?

Роскошная жара обещает каникулярное пекло; и мне так хочется в Алабаму, пока на улице продаются персики, а жара еще лазурна и свежа.

Я задела глаз ядовитым плющом, но теперь уже все прошло. Только я в результате неделю пробездельничала.

Веселись – я завидую тебе и всем на свете, кто продолжает и продолжает действовать – несмотря на все гнусные обязанности.

С любовью,

180. Скотту

[Лето 1937]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший До-До:

Спасибо за телеграмму: каждый день я готовлюсь к твоему возвращению всеми возможными способами; планирую, какой буду на пляже и надеюсь мы во всем друг другу подойдем, когда окажемся вместе.

Хотя сама я не могу себе представить более захватывающего повода для пересечения континента, чем четверка братьев Маркс, однако рада, что ты освободился —

Плющ ржавеет на разбитых балконах Трайона, а вечером мир поглощают глубокие колодцы теней. Хорошо сидеть там с мамой летним полднем, поскрипывая старым обшарпанным креслом-качалкой. Яблоневые сады дремлют на склонах холмов, непроницаемо обвивая ствол Времени – и то и дело вдали подрагивает поезд, а потом даль снова выглядит чарующей и желанной.

Я читаю заметки о том, какой ты замечательный парень, вышедшие из-под пера Джона Бишопа[238]. Подобен нарциссам, признает он, но ни слова о моих розах.

Люблю

и снова люблю

В июне Скотт получил предложение отправиться в Голливуд и писать для «Метро-Голдвин-Майер». Несмотря на плачевный опыт работы сценаристом в прошлом, он был воодушевлен, особенно перспективой получать регулярные выплаты – студия предложила ему тысячу долларов в неделю в течение первых шести месяцев с возможностью дальнейшего повышения. В июле 1937 года Скотт переехал в Голливуд, где, на основании контракта с МГМ, взял на себя обязательство выбраться из долговой ямы, одновременно оплачивая счета за пребывание Зельды в больнице и Скотти в школе. Несмотря на воодушевление, он все еще был болен и не мог надолго оставаться трезвым. Приехав в Голливуд, Скотт вначале поселился в «Саду Аллаха», отеле на Сансет-бульвар, где оказался среди старых нью-йоркских приятелей – писателей, тоже приехавших в Голливуд на работу в киноиндустрии, в числе которых были Дороти Паркер, Алан Кэмпбелл и Роберт Бенчли. Вскоре он познакомился с Шейлой Грэм, молодой привлекательной журналисткой, ведущей раздел светской хроники, которая напоминала ему Зельду; она стала его подругой, его возлюбленной и подчас его сиделкой. Многие полагают, что преданность Шейлы Скотту и ее благотворное влияние стали причиной того, что последние три года его жизни оказались сравнительно счастливыми и продуктивными. Тем не менее, он был полон решимости сделать все, чтобы Зельда не лишилась надежды на будущее. Он навещал ее при любой возможности, устраивал ей каникулы и, когда не имел возможности приехать сам, старался организовать посещения Скотти и поездки Зельды к матери в Монтгомери. В сентябре Скотт вернулся в Эшвилл и устроил Зельде каникулы в Чарльстоне и Мертл-бич. Тем временем, они не прекращали переписку; Зельда отзывалась на его впечатления от Голливуда и выражала надежду на успех и счастье Скотта.

181. Скотту

[Лето 1937]

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший До-До:

Я так огорчилась, получив на днях твое письмо. Больно думать, как ты мучаешься в этих ужасных корсетах. Как будет хорошо, когда ты наконец снова станешь здоровым – и счастливым. В Калифорнии очень счастливый мир. Там повсюду витает счастливейшее счастье, там счастье расцветает на каждом кусте, и воздух там голубой и трепетный, и земля бледно-розовая и цветущая. И ты напишешь хороший сценарий, полный новизны, которую открывает тебе эта земля.

Как жаль, что мы не всегда ладили – потому что ты сам знаешь, что я думаю так:

Душа художника прекрасна и драгоценна, и без художника нам было бы не дано ни разгадать, в чем смысл жизни, ни соотнести наши жизни с космическими закономерностями. И больше всего в мире я люблю красоту благородной души – вот почему, До-До, я молюсь за тебя.

Конечно, насчет денег это несправедливо; если ты позволишь мне поехать с мамой или хотя бы попросишь доктора Кэрролла отпустить меня как можно скорее, чтобы он не думал, будто мы способны вечно жить в благополучии и достатке – как я буду рада облегчить твое бремя.

С бескорыстной любовью и любовью к тому, что ты любишь – мои самые сердечные пожелания.

Образ твоей души —

это Слава Господня —

До свидания, До-До. Счастья тебе навечно, где бы ты ни был.

182. Скотту

[Июль 1937]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

До-До, самый выдающийся и глубокоуважаемый из мужей —

Итак, ты сбежал, так что теперь в безопасности и счастлив в волшебной стране – вот и радуйся.

Время продолжает кружиться вокруг этих лесных тропинок. Пошел дождь, и мир становится глубоким, ясным и преисполненным свежей зеленью. В лесу распускаются маргаритки, оповещая о середине лета и предрекая летний полдень.

Надеюсь, скоро приедет мама. Она пишет о жаре в Алабаме, которой я завидую, и о том, как приводит в порядок дом перед отъездом.

Спасибо за то, что думаешь обо мне. Я постараюсь произвести несколько открыток, способных украсить любой фасад – и передать мою Любовь Скотти.

И буду с нетерпением ждать встречи с тобой, чтобы услышать о жизни, о мире, о том, как обстоят дела, и о том, когда же ты вернешься.

Преданная

183. Скотту

[Июль 1937]

Рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший До-До:

Я с нетерпением жду завтрашнего дня; под соснами воцарится формализованная неформальность и вежливый шорох отрицания глубокого значения блюда для пикника.

Как будет хорошо снова увидеть двух близких мне людей.

Редкий страстоцвет взрывается бледной экзотической фанфарой, а над тропинками возвышаются грубые горячие сорняки. Голуби баюкают сезон созревания, а я всегда буду думать о тебе.

Меня радует, что у тебя появилась возможность чего-то неосязаемого и подлежащего систематизации, а также более привлекательные возможности, нежели в последнее время.

Не беспокойся о нас больше, чем способен помочь, потому что