Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

далее следовал яркий портрет пьяного писателя, с трудом ковыляющего к стойке, чтобы налить себе еще. Скотт был настолько удручен этой историей и тем, что ее выставили на всеобщее обозрение, что совершил, скорее всего не вполне серьезную, попытку самоубийства. Вот как он объяснял этот мрачный эпизод в письме Оберу:

«Я лежал в постели с температурой около 102-х, когда… зазвонил телефон, и незнакомый голос сообщил, что он приехал из Нью-Йорка, чтобы взять у меня интервью. Я повелся на это, как последний дурак, пригласил его в номер, налил выпить + и терпел его жлобские манеры. У него оказался родственник с психическими проблемами (жена или мать), так что я спокойно поговорил с ним о симптомах, лечении и т. д., о депрессии в зрелом возрасте и немного посетовал на впустую потраченное лето из-за плеча и руки… У меня не возникло ни малейшего подозрения на то, что может произойти… Когда эта штука [статья в газете] вышла, я схватил флакон морфия и проглотил четыре грана, которых достаточно, чтобы убить лошадь… Меня вырвало, потом вошла медсестра, увидела пустой флакон + мне это чертовски дорого стоило… Я чувствовал себя полным дураком» (Life in Letters 308–309).

Пока Скотт боролся, Зельда привыкала к новому распорядку в «Хайленде», где у нее постепенно проявились признаки улучшения. Доктор Кэрролл был твердым приверженцем активного образа жизни как метода лечения психических расстройств. Больница принимала лишь небольшое количество пациентов, здесь тщательно следили за их диетой и физическими упражнениями. Прекрасная территория, расположенная в Дымчатых горах, была идеальным местом для прогулок. Через три месяца после переезда Зельды в «Хайленд» Скотт писал Скотти: «Твоя мать выглядит на пять лет моложе, она похорошела и прекратила эти дурацкие моления на публике, – и добавляет с надеждой: – Возможно, она еще к нам вернется». Письма Зельды этого периода полны описаниями природы, воспоминаниями и, прежде всего, искренним выражениями благодарности Скотту за то, что он не оставляет ее в беде.

163. Скотту

[Весна 1936]

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дорогой Пупсик —

Я возвращаюсь к жизни – Большое спасибо за холст – Здесь есть потрясающий кусочек голубого неба, проступающий сквозь сосны, и я собираюсь его написать – Эти открытые поля ближе к лету и насыщенной мечтательной теплоте юности, чем игрушечные деревни со стороны гор.

Преданная тебе Зельда

164. Скотту

[Весна 1936]

Подписанная рукопись, 2 стр.

вытисненными вертикально наверху справа буквами «ZSF»

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Мой дражайший, любимый До-До:

У меня за окном с бесстрастным розовым изяществом – изяществом деловитости – расцветает дикая яблоня; и благотворны лучи заходящего солнца; и уже пять – мягкий, благословенный час. Вчера я была так счастлива с тобой. Так приятно, что ты поделился со мной мыслями о твоей работе; ощущение, что мы закончили в спешке то, что могли начать где-нибудь вовремя – какое счастье!

Ты всегда так добр ко мне. И хотя моя благодарность, наверное, недостаточна, все же сердце знает, как много ты для меня делаешь. Хотела бы я дать что-то тебе взамен. Какую-нибудь прекрасную драгоценность, которой ты бы обрадовался.

Как бы то ни было, я думаю о тебе – и постоянно молюсь, чтобы мне удалось донести до тебя Красоту Господню – красоту Его замысла и принципов, на которых построено человечество. Может, когда-нибудь.

А пока вспоминай меня по мере возможностей; а я никогда не забываю о твоей душевной щедрости и материальной помощи.

И я благодарю Господа за твою ко мне доброту —

Люблю

Зельда

165. Скотту

[Лето 1936]

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший До-До:

За окном абстрактное время. Это летнее время и прошедшее время – и я совсем молодая и беззаботная. Там луга – не поля, не фермы, а луга из книжек. Ты такой милый, До-До. Хотела бы я быть такой, какой себя считала; и такой обаятельной; вот такой обаятельной.

Я думаю о лодочных сараях в Атланте, с мостками и большими мертвыми лунами, с выпивками за лодками. Мне кажется, я была счастлива или, по крайней мере, было какое-то сладостное ощущение возможности покорить мир.

До-До – ты такой славный До-До, хотя сама я так нехороша, что невозможно писать тебе.

Я знаю, как прекрасен Эшвилл. Горы для меня – это хижины, старые заброшенные мельницы и маленький мальчик-горец по имени Джим Боб, которого я встречала у заросшего мхом источника. Меня пугала сова? Я спала на матрасе, набитом кукурузной шелухой, и ужасно скучала по дому. Теперь я опустошена. Я думала, что была счастлива. На реке Роки-Брод я так боялась бурного потока.

Ты очень добр ко мне. Жаль, что я причинила тебе столько бед. Но я уверена, что когда-нибудь ты будешь счастлив.

С самыми теплыми чувствами, которые только есть —

с любовью и миром, и надеждой, что

ты вскоре поправишься —

Зельда

166. Скотту

[Июнь 1936]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший Скотт —

Я рада, что жизнь по-прежнему течет на окраинах мегаполисов, и наша подрастающая дочь скоро станет типичной американской женщиной. Название школы впечатляет. Атмосфера формального величия всегда вызывает почтение.

Завидую путешествующим Мерфи, как и всем, кто в пути. Я приступила к легкой агитации, чтобы доктор Суитт[234] разрешил мне съездить домой. Он не то чтобы возражает, но хочет получить всевозможные аффидевиты и убедиться, что у меня будет билет. Не позволишь ли ты мне провести неделю в занятиях греблей в аквариуме Оак-парка, катании на арендованном велосипеде и беззаботном житье на хлебе, холодном чае и ежевичном джеме? Когда исчезает эмоциональный итог духовной эволюции, душа порой кажется несколько капризной, и я чуть ли не все бы отдала, чтобы восстановить осязаемые свидетельства того, чем я жила и о чем заботилась: июньское солнце над всклокоченными зарослями и жару, сгущающуюся снаружи, чтобы получился настоящий летний день в Алабаме.

Преданная

Зельда

167. Скотту

[Июнь/июль 1936]

Подписанная рукопись, 1 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший До-До, любимый:

Так приятно было повидать тебя и прогуляться вместе под ярким солнцем. Быть может, через две недели мы отправимся на маленький песчаный пляж, где под соснами притаились глубокие поэтичные тени и мелодично переливается вода —

Пожалуйста, береги себя; как было бы хорошо, если б мы снова могли заботиться друг о друге – это всегда приводило к такой очаровательной неразберихе.

Дорогой, дорогой —

С любовью к Бу

и

Я тебя люблю

Зельда

168. Скотту

[Лето 1936]

Подписанная рукопись, 3 стр.

[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]

Дражайший До-До:

Как мне жаль, что твоя мама больна. Угроза потери жизненной опоры придает остроту забытым граням существования, развертывавшихся в других сферах. В любом случае, я надеюсь, твоей маме полегчает, и мне очень жаль, что я не могу быть рядом с тобой и, возможно, чем-то помочь. Я думаю о тебе, До-До – и если тебе принесет утешение восковая дикая роза, цветущая у заросшей ежевикой тропинки, я пришлю ее. Преисполнены сочувствия голуби, а ближе к вечеру благоденствие под полупрозрачной листвой даруют тебе умиротворение и покой.

В Эшвилле жарко. Сегодня бледно-голубые толпы любовались процессией рододендронов. Под непроницаемым итальянским солнцем с холмов лился рев духовых оркестров. С высоты башни