Михайловская дева - Лана Ланитова

«Как она посмела! Я же просил! Как она открыла дверь?»

Но он не стал долго думать. Он соскочил со своего ложа и в два прыжка оказался на мраморной лестнице. Через несколько ступеней, словно волк, он вбежал на второй этаж и схватил Машу за руку. Она закрыла от страха глаза.

– Ты ослушалась меня, дерзкая девчонка! Значит, я накажу тебя. Ты хотела увидеть все и узнать мою тайну – ты увидела ее. Но за вход в этот мир ты заплатишь большую цену!

Гости притихли, удивленные необычностью этой сцены. Все теперь наблюдали за Михайловым и маленькой девушкой, одетой в тонкую рубашку. Хозяин подхватил девушку на руки и сбежал с нею вниз. Анна стояла чуть в стороне и победно наблюдала за происходящим.

– Убрать грязные простыни! – зло приказал барин.

Анна быстро убрала окровавленные тряпки и перестелила все чистое.

– Раздеть и привязать ее! – плохо отдавая себе отчет, командовал он.

К Маше подлетели Анна и Морда и в мгновение ока сорвали с нее рубашку. Длинные русые кудри упруго разметались по белоснежной высокой груди. Гости с наслаждением рассматривали тоненькую и соблазнительную фигурку новенькой. Карие глазищи испуганно таращились по сторонам, в них закипали слезы.

– Нет! – крикнула Маша. – Роман Алексеевич, не надо!

Но ее уже никто не слышал. Руки и ноги ей привязали четырьмя веревками. Худенькое тело распласталось по периметру кровати. Веревки плотно притянули к кольцам кровати. Она лежала подобно морской звезде, животом на кровати. Сзади ноги были раздвинуты настолько широко, что всем гостям были видны малейшие детали ее растянутого лона.

– Морда, бей ее. Я скажу, когда будет довольно! – все также зло приказал барин.

Маша вся сжалась, сердце колотилось так, что его стук слышен был и в голове, и в том месте, которое так жестоко открыл на всеобщее обозрение ее любовник.

В воздухе послышался визг розги, а после раздался хлесткий удар. Маша вскрикнула. Ее жалобный, полный отчаяния крик больно ударил сердце Михайлова. Но вместе с этим криком в нем поднимался дух злобного чудовища. Он снова вспомнил себя, того, кем был до встречи с ней.

– Еще! – командовал он.

Морда с наслаждением исполняла его приказы. На Машу обрушились все новые и новые удары. Уже кровь сочилась из моментально вспухших рубцов на узкой спине.

– Твое благородие, бей ее до смерти, – раздался в ушах шепот Анны. – Забей суку. Она ведьма.

И где-то, на краю сознания, он понял, что не должен продолжать. Что должен вовремя остановиться. На излете он поймал очередной удар Морды, который пришел по его руке и рассек до крови его собственную ладонь. Гости вскрикнули.

Он приказал отвязать Машу, взял ее на руки и, пошатываясь, понес на руках по мраморным ступенькам, на второй этаж своего дома. На самом верху он остановился и, обернувшись к гостям, негромко произнес:

– Праздник закончен! Проваливайте, господа!

* * *

Почти две недели Маша не вставала с постели. После порки у нее началась горячка. Михайлов сидел сутками рядом и успокаивал ее в горячечном бреду. Анна вызвалась помогать ему. Она принесла от лесной знахарки какую-то лечебную мазь и натерла ею раны на Машиной спине. От этой мази они стали заживать быстрее, а жар спал.

Девушка лежала молча. Говорил один Михайлов. Много раз он просил у нее прощения, объясняя жестокость своего поступка большим количеством выпитого вина и курением заморской травы, от которой теряется рассудок. Он вставал на колени, откидывал тоненькое одеяльце и мелкими поцелуями целовал ей кожу рядом с заживающими ранами.

Он немилосердно корил себя за необоснованную жестокость, каялся, в душе называя себя мерзавцем, негодяем и упырём.

«Михайлов, ты не просто сладострастник. Ты еще и тиран», – горестно думал он.

Он пытал Анну на предмет того, каким образом Маша умудрилась покинуть запертую комнату. Но Анна клялась всеми святыми, что знать не знает об этом странном происшествии.

– Милостивый государь, хоть пытай меня, жги каленым железом, понятия не имею, отчего такой афронт приключился.

– Афронт?! – злобно переспрашивал ее барин. – Да не афронт, голубушка! Я чуть от дури и вина девку насмерть не запорол. Не ты ли, щучья твоя харя, мне рядом в уши лила: бей, мол, до смерти?

– Свят, свят, батюшка! Ты и вправду много хлебнул тогда, вот и послышалось тебе спьяну, да привиделось. Гостей всех матерно обругал. Прогнал с порога.

– Не трепи… Я просто им сказал проваливать, – досадовал барин.

* * *

– Машенька, любимая, прости меня, старого дурака! – умалял он. – Нет мне оправдания.

Она гордо отворачивалась от него даже тогда, когда спина ее совсем зажила.

– Ну хочешь, я поеду сегодня к нотариусу и составлю тебе новую вольную?

– Хочу… – насупившись, отвечала она.

– Раз хочешь, так и сделаю, – соглашался он. – Хочешь, найдем мы твоего Андрея, и сосватаю я вас. Мало того, приданое богатое дам за тебя?

– Хочу…

– Ну, будь по-твоему, – в голосе послышался металл.

Он тяжело поднялся и пошел прочь из ее комнаты.

Но не успел он дойти до двери, как она пулей опередила его и бросилась ему сзади на шею.

– Машенька, любовь моя, ненаглядная! – он обнял ее крепко. В серых глазах стояли слезы. – Никому я тебя не отдам.

– Неужто и впрямь отдал бы Андрею?

– Не отдал бы. Скорее жизни бы себя лишил. А там уж – иди куда хошь.

Они целовали друг друга так, будто не виделись целую вечность. И она снова так крепко и нежно обнимала его за могучую шею.

Он взял ее на руки и отнес на кровать. В этот раз их соитие было не столько страстным, сколько полным нежности. А после они долго лежали рядом и смотрели друг другу в глаза.

– Хочешь, я завтра же распущу весь свой срамной гарем?

– Сколько их у тебя? – робко спросила Маша.

– Сто пятьдесят душ.

– Ого! И все красивые?

Михайлов вместо ответа тяжко вздохнул.

– Распустишь, и куда они пойдут? Сейчас зима. Околеют еще в лесах.

– И то верно. А что с ними делать?

– А ты покажешь мне их?

– Ну, зачем тебе?

– Не знаю я, твое благородие. Я хочу хоть разик увидеть тех же самых, что были тогда на празднике, голыми… И чтобы ты при мне с ними…

– Ты что?! – опешил Михайлов.

– Не знаю, от мыслей об этом у меня аж дух заходится.

– Ты так не похожа на других женщин.

– И еще я хочу, чтобы они меня ласкали, по очереди.

– Пусть будет по-твоему.

– Когда?

– Да хоть