Михайловская дева - Лана Ланитова

«Когда она замолчит? Неужели ей приятно говорить такие скабрезности?» – негодовала Маша.

А Анна молча натирала жирной мазью ее распахнутую, раненую плоть. В какой-то миг пальцы Анны скользнули выше. Она принялась ими двигать чуть быстрее, прямо по самой острой точке. Эта самая точка неприятно ныла у Маши еще со вчерашнего дня. Еще ночью она заметила, что когда барин надавливал на это место сильнее, Маша неистовствовала от желания. Девушка знала по рассказам подруг, что это место бабы называли – секелем. Она ни раз пыталась ласкать себя сама с помощью пальцев, но кроме боли ничего в итоге не получала.

– Как секелек-то твой распух, – вдруг зашептала ей Анна на ухо, обдавая горячим дыханием. – Что, Ромаша наш не приласкал девочку языком или пальчиком? Эх, Ромаша, отрастил себе удище до колен, а как бабу до конца ублажить так и не выучился.

Маша дернулась. Но сильная рука придавила ей плечо.

– Лежи, не дергайся. Сейчас я сделаю тебя так, что в рай улетишь, дура… Живот – то расслабь. Поди, ноет уже.

Маша неожиданно для себя кивнула противной Анне и всхлипнула.

– То-то же! Я же вижу, как опухло у тебя все. А по-девичьи ты и не кончила. Ты же не баба рожавшая, чтобы от матки кончать. Тебе особая ласка нужна…

Все это Анна говорила торопливо, ее дыхание сбивалось.

– Скинь рубаху совсем. Я и грудки твои поласкаю.

Как ни странно, девушка живо исполнила просьбу Анны. Она не успевала рассуждать о правильности своих поступков, давать им нравственную оценку, как не успевала ненавидеть эту странную и дотоле неприятную ей женщину. Она так приятно водила пальцами по этому злополучному секелю, что все аргументы здравого смысла тонули в лаве всесокрушающей плотской тяги.

– Какая сладкая девочка… – шептала ей Анна. – Как широко она ножки раздвигает.

Анна нагнулась и принялась аккуратно вылизывать Маше возбужденную плоть. Маша охнула от неожиданности и вся поддалась навстречу, закинув руки за голову. Старая лесбиянка умудрялась ласкать девушке пальцами и упругие ягоды сосков. Когда она оторвалась на одно мгновение, Маша, плохо сдерживаясь, вся заметалась по простыням:

– Не убирайте, прошу вас. Продолжайте!

– Что, девочка, сладко? Вот сейчас ты и кончишь. А знаешь, что есть такая пытка – пресечь ласку, когда баба на подходе?

– Нет! Пожалуйста… Не надо! А-аа-аа-ааа!

Огненный шар ворвался в ее раскаленную плоть и ударил молнией, разливая по телу волшебное тепло.

– Что это? – прошептала Маша.

– Кончила ты, девка!

Анна отпрянула в сторону. Маше стало стыдно смотреть в это стареющее и неприятное лицо. Она отвернулась, с трудом подавляя отвращение.

– Ох и текучая ты… Вся мокрая. Иди, снова ополоснись. Я еще раз мазью ранки обработаю. Я ведь недаром столько лет в доме терпимости прожила. Эту науку хорошо знаю. Все девушки по ночам друг дружке приятно делали. Клиенты редко заботились о том, чтобы наша сестра кончала. Вот и приходилось самим, чтобы живот не болел.

Маша слушала Анну с большим интересом.

– Что глаза таращишь? Иди, мойся.

Когда Маша вернулась из уборной, то увидела Анну, сидящую в кресле с ворохом задранных юбок. Лобок Анны был обнажен и растянут пальцами. Машу поразило то, что на срамном месте этой женщины отсутствовали волосы. Оно было гладким, словно у маленькой девочки.

– Что смотришь? Видишь, какая пи*да у меня красивая… – похвасталась женщина. – Я и твою могу потом сделать такой же.

– Зачем?

– А мне Морда, помощница моя, все бритвой сбривает. Той, что цирюльники бреют. Сталь у меня хорошая. Острая. Побрею аккуратно. Секель не срежу, – рассмеялась Анна.

– Н-ее-еет, спасибо.

– Спасибо потом скажешь. Без кустов-то удобнее ласкаться. Слышь девка, я сделала тебе приятное. Поласкай и ты меня. Язычком.

– Ой, нет! Я не стану! Я не сумею…

Анна ухмыльнулась, свела ноги, руки оправили ворох юбок.

– Ну, было бы предложено. Не хочешь сама, потом силой заставлю. А полизать мне многие хотят.

С этими словами Анна Ивановна вышла из комнаты Маши и громко хлопнула дверью.

«Господи, как стыдно! – думала Маша. – Вот и покатилась я по наклонной. Тётка и отец, наверное, в гробу переворачиваются. И как я забыла рассказы тёти Оли про тайный гарем из красавиц? А где же он?»

Два дня Маша пролежала в постели. Еду ей приносила горничная, прямо в комнату.

За окнами выл ветер. Полетели первые зимние мухи. Она куталась в одеяло и вспоминала свою близость с барином.

«Я все-таки его люблю, – думала она. – Он так хорош, умен, красив. И у него такие сильные руки… А Андрей? Что Андрей? Он, верно, забыл уже обо мне. Наобещал жениться, а после пожалел».

На третий день Маша оделась потеплее, в бархатное пальто на беличьем меху, хромовые боты и шапочку из каракуля – всеми этими нарядами ее щедро одаривал Михайлов – и вышла погулять. Когда она сворачивала с аллеи в сторону парка, то увидела, как высокая мужиковатая помощница, которую Анна называла Мордой, вела за собой вереницу из нескольких молчаливых девушек, одетых в зипуны и шали. Вся эта процессия завернула за угол дома и скрылась в стороне заднего двора. Маша, озираясь по сторонам, быстрой походкой пошла в ту сторону, куда Морда увела девиц. Суконная юбка последней из них мелькнула в двери флигеля. Маша бросилась следом и толкнула низенькую дверь. Но она оказалась запертой изнутри.

«Кого они там прячут? Неужели в этой стороне дома и находится тот таинственный гарем?»

Она обошла здание вокруг. Присела возле полукруглого окошка, освещающего подвал. Но массивный деревянный ящик, покрытый на зиму мешковиной, совсем не давал возможности что-либо разглядеть внутри. Правда, Маше показалось, что внизу мелькнули какие-то светлые тени. Она потопталась возле такого же окошка и снова ушла в парк.

«Сегодня приезжает барин, – думала она. – Я так соскучилась по нему. По его голосу, густому и властному. По его сильным рукам. Он совсем не похож на Андрея. Андрей – мальчишка по сравнению с ним. Низкорослый и слабый мальчик, – Маша еще сильнее пыталась обесценить свою недавнюю потерю».

К приезду Михайлова она готова была полностью принадлежать этому человеку. Он застал ее в библиотеке. Маша задумчиво листала картинки у одной исторической книжки, в форзац которой был вклеен карман с государственными картами. И хоть все это было мудрено, но ее отчего-то так тянуло к старым фолиантам. Так хотелось больше и больше читать.

– Моя птичка заинтересовалась гишторией государства российского?

– Гишторией? – она жутко смутилась. – Да, Роман Алексеевич. У вас здесь столько книг, а меня отчего-то и вправду тянет к ним. Эти книжки какие-то очень родные. Такое странное чувство, что