Михайловская дева - Лана Ланитова

Все чаще он откровенно любовался ею. Маша краснела и убегала в парк или рощу.

– Роман Алексеевич, почему мы не едем к нотариусу?

– Я был у него, Машенька.

– И что?

– Вот ведь неприятность: наш нотариус уехал погостить к своим родственникам, в Малороссию. Сказал, что вернется лишь будущей весной.

– Но, как же так? А может, тогда обратиться в полицию и найти воров?

– Что ты, Маша! Прошло довольно времени. Тех воров и след простыл.

– Но, что же мне делать? – слезы набегали на ее прекрасные глаза.

– Не плачь, моя девочка! – он по-отечески обнимал Машу.

Она снова и снова рыдала у него на груди.

– Ну, что же мне делать? И Андрея до сих пор нет.

– Нет и что теперь?

– Ну, ведь мы же любим друг друга…

– Машенька, надо ждать и полагаться на благородство Андрея Дмитриевича.

– Да…

– Не думаю, чтобы этот молодой купец посмел бы тебя обмануть.

– Я тоже так не думаю.

Уже после, оставшись одна, она отчего-то впадала в некое замешательство. Все более образ Андрея размывался в ее девичьей памяти, зато руки, плечи и щеки помнили объятия и отеческие поцелуи барина. Его запах всюду преследовал ее. Сначала исподволь, а после все откровеннее она начинала рассматривать широкие и крепкие плечи Михайлова, его нестарое и такое мужское лицо, волевые и сильные черты, его красивую улыбку, похожую на оскал зверя. Хищника. По которому она уже скучала, когда его не было слишком долго. Она все чаще разглядывала его изящные костюмы. Иногда, к завтраку, барин выходил в модном фраке и белоснежной сорочке. Она все больше и больше находила то, что Михайлов, как мужчина, необыкновенно хорош. А его манеры сводили ее с ума.

В его отсутствие с ней находилась немногословная прислуга и его сестра. Маша не любила Анну Ивановну. Не возлюбила с того самого дня, как эта женщина пришла к ним в дом. И хоть Роман Алексеевич неоднократно убеждал Машу в том, что его сестра – женщина добрая, со сложной судьбой, Маша почти не верила ему. Как и не верила тому, что Анна совсем не причастна к случайной смерти ее тёти.

– Что ты, дитя мое, да Анна и мухи не обидит, – врал ей Михайлов. – Что ты такое вообразила? У твоей тёти, видно, какая-то болезнь случилась или заворот кишок. Так происходит иногда. Анна Ивановна – человек набожный, и никогда бы не пошла на подобное. Отравить человека – это же такой грех! – Михайлов крестился на образа.

Маша на время успокаивалась, словно бы засыпая под ласковые речи барина.

– Роман Алексеевич, скажите, а где работают две мои подруги? Я хотела бы им помогать, – вспоминала она. – Их зовут Аленой и Ириной.

– Машенька, пользуйся пока своей свободой. Твои подруги сейчас заняты на уборке урожая.

– И я хочу быть в поле.

– Ты видела свои ручки? Тётя не утомляла тебя работой. Твои ручки мягкие, словно у барыни. Пусть такими и остаются, пока я жив.

– Роман Алексеевич, ну, что такое вы говорите! Вы же еще молодой. С чего бы вам помереть?

– Так вот и тётя твоя не больно старая была. Смерть-то некого не жалеет.

– Да, нет же…

– Вот тебе и нет… – улыбался он. – Говоришь, что не старый я?

– Нет, конечно! – горячо возражала она.

– А смогла бы ты меня, такого, полюбить?

Маша смущалась и молчала в ответ.

– Ну? Ты не ответила.

Он садился рядом и брал ее ладошку, обдавая горячим дыханием. Он целовал ее тонкие пальчики и узкое запястье. Она уже не одергивала руку.

– Почему ты молчишь?

– Но, я Андрея люблю, – шепотом, в котором отсутствовала прежняя уверенность, вторила она.

– Ну да. Я же забыл. Конечно, ты ждешь своего жениха.

Михайлов резко поднимался и уходил из комнаты быстрыми шагами. Когда она оставалась одна, ей отчего-то становилось невыносимо грустно.

Парк вокруг усадьбы стал покрываться кружевом золотой листвы. Маша уже привыкла гулять по мраморным аллеям. Очень часто она читала романы, взятые в библиотеке своего барина. Иногда в этих прогулках ее сопровождал он сам. Он удивлял ее тем, что знал довольно много стихов, которые читал ей с упоением и каким-то молодым восторгом.

Образ Андрея все больше и больше уходил на второй план. Он словно бы таял в бесконечной череде осенних дней. Она все реже вспоминала родной дом и покойную тётю Олю. Та, бедная жизнь, полная тоскливых воспоминаний и лишений, в маленьком деревянном домишке, казалось ей старым сном, который она уже никогда не увидит. В этом сне было и что-то щемяще доброе, связанное с запахом козьего молока, травы, теткиных шершавых рук. Короткое сиротское детство, баюкающее метелью долгими зимними ночами. Но все это меркло и покрывалось тленом на фоне иной, красивой и роскошной жизни, которую ей создал заботливый Михайлов. В этой жизни были иные ароматы – в ней были ароматы ладана, мужского одеколона, вербены, пудры, дорогих тканей, ванили, орехов, вкусных конфет, кофе, свежей сдобы, изысканных блюд и шампанского.

Она отлично понимала, что отношение барина к ней уже давно не зиждется лишь на чувстве благодарности и отеческой любви. Она все чаще замечала его пылкие мужские взгляды, которых, увы, стала искать сама. И если он смотрел иначе, она испытывала некое разочарование и душевной дискомфорт. Случалось, что за всем этим следовали приступы неконтролируемой паники. Особенно она проявлялась тогда, когда Михайлов отсутствовал по два дня.

На дворе стоял уже октябрь, вторая половина. Долгими вечерами Михайлов и Маша сидели рядом, совсем близко.

Одним холодным вечером, когда за окном дул сильный ветер, а в их уютной комнатке жарко пылал камин, граф предложил Машеньке выпить красного вина. Он принес его из кухни и разлил по бокалам. Они немного выпили. Он повернулся к ней лицом, крепко взял за талию и поцеловал прямо в губы. Затем он отстранился. Но она, затрепетав, зажмурила глаза и вся поддалась навстречу к нему. Он не шевелился. Он ждал. Его веки также были прикрыты. Он ждал того чуда, которое увидел летом, на берегу реки. И оно произошло. Двумя горячими ладошками Машенка робко обняла его за шею, потом повернула его лицо к себе и стала обсыпать щеки барина горячими поцелуями.

Не выдержав, он взял ее на руки и, словно пушинку, отнес на мягкую кровать. Она сама начала расстегивать ворот платья, искала крючки корсета. Он умело помогал ей. И раздевался сам. Через минуту оба были обнажены.