Михайловская дева - Лана Ланитова

Жизнь проходила в достатке и богатстве. Он был пресыщен всевозможными ласками и похотливыми забавами. Но совсем недавно он понял иное – он упустил в жизни нечто, самое важное.

«Я не могу быть с нею грубым. Обидеть ее – это все равно, что обидеть малое дитя. Она смотрит на этот мир иными глазами».

Конечно, он не собирался усмирять свою плоть, привыкшую к изысканному разврату и потому, как и ранее, спускался в свой знаменитый подвал, где проживали сто пятьдесят его невольниц. Это были самые прекрасные девы, собранные им из разных областей и даже стран, купленные на тайных невольничьих аукционах, после разорения помещиков, взятые в домах терпимости, отобранные у семей за долги. Он, словно коршун, выискивал самых красивых и породистых особ. Случалось, покупал совсем юных, если их будущие стати сулили хорошие надежды в будущем. Иные невольницы «дорастали» в его плену до слишком ранних плотских забав. Будучи большим гурманом, Михайлов довольно часто ценил сладость именно незрелого плода, подавляя глас совести и религиозного воспитания пространными рассуждениями о том, что в восточных гаремах гораздо спокойнее относятся к юности жриц любви. Он не считал такие деяния чем-то предосудительным или противоправным. Ну, а призрачная возможность общественного порицания его и вовсе не интересовала…

Все сто пятьдесят невольниц проживали в полуподвальном помещении его огромного дома. Жили девушки в комнатах, по десять человек в каждой. Благодаря частому и тщательному досмотру Анны Ивановны и нескольких ее помощниц, в этих комнатах всегда царили чистота и порядок. Ровные ряды заправленных кроватей, тщательно выбеленные стены, прибранные тумбочки, напоминали комнатки пансиона Благородных девиц. Не хватало здесь лишь классных дам и пепиньерок. Да и форменная одежда сих «воспитанниц» была единой и обязательной для каждой. Это была светлая рубаха, тонкой льняной выделки, длиною до пят. Отличались от пансиона и двери. Они не просто замыкались снаружи на мощные замки – за обычной деревянной дверью шла иная дверь, изготовленная из чугунной решетки. Такие двери можно встретить в арестантских камерах. Окна в тех комнатах были слишком малы и находились под самым потолком, в виде полукруга. Со стороны улицы их трудно было рассмотреть. Окна цокольного этажа прикрывали резные решетки с горшками живых цветов. А потому в так называемых «девичьих» даже в жаркий полдень всегда стоял полумрак.

Зимой здесь исправно топили, и девушки не мерзли. Кормили их вполне сносно, но без изысков. Их даже по очереди водили на прогулки, словно юных арестанток – строго под присмотром надзирателей. Редкие попытки побегов – карались довольно жестоко. Здесь же, в подвале, находился изолятор для больных, который, к слову сказать, чаще пустовал, ибо при первом же обнаружении какой-либо заразы, либо намека на нее, Анна Ивановна, наученная печальным прошлым своего московского борделя, довольно быстро избавлялась от больных девиц. Продавала их на тайном невольничьем рынке, в городские бордели низшего ранга. Ну, а совсем уж тяжелых… От них избавлялись иначе. Как? Думаю, что вы, догадливые читатели, давно уже поняли, как. И ваше воображение живо представило покинутые богом и людьми безымянные могилки, в глуши Михайловских лесов.

Здесь же существовали две «пыточные», полные Андреевских крестов, дыб, скамеек, затейных кресел с ремнями для рук и ног, и всяческих приспособлений для разврата. Здесь же стоял огромный шкаф, ключи от которого Анна Ивановна хранила у себя в ридикюле. В этом шкафу была собрана роскошная коллекция искусственных дилдо, изготовленных из дерева, кожи, металла, кости, обожженной глины и прочего материала, а также шнуров, веревок, прищепок, зажимов. Размер и многообразие этой коллекции поражали воображение самых искушенных служителей приапического культа.

Михайлов прошел через темные своды флигеля и спустился вниз по каменным ступенькам. В его тайном вертепе стояла сонная тишина. В этот поздний час все нежные пленницы спали. Он тихо проскользнул в одну из открытых комнат. Там ждала его Анна, работник Тимофей и помощница Анны – крупная, словно мужик, широкоплечая и рябая баба, по кличке Морда.

Вся комната была освещена десятком сальных свечей.

– Кого, батюшка, прикажешь привести?

– Приведите двух новых девок, подруг Марии – Алену Зотову и Ирину Меньшову.

– Слушаюсь, барин, – отвечала Морда.

Через несколько минут она привела в комнату испуганных и сонных девушек. Огромные руки Морды небрежно держали обеих за длинные рукава нательных рубах.

Упругие и спелые формы рыжеволосой красавицы Алены проступали сквозь тоненькую ткань. Черноволосая, худенькая Иринка, бледная от страха, жалась к старшей подруге. Аленка старалась держаться спокойно, но беглые взгляды на дыбу, расположенную в углу комнаты, широкую лавку с ведром, полным размоченных розог, выбеленную стену, на которой висел арапник и куча различных по виду и форме плетей и кнутов, не придавали ей уверенности.

Анна плотоядно улыбалась, предвкушая занимательное зрелище. Морда тоже скалилась, заглядывая в глаза к барину. Вопреки ожиданиям, Михайлов повел себя несколько иначе, чем обычно.

– Присаживайтесь, девушки, – махнув рукой, он пригласил пленниц сесть на одну из широких скамей.

Те робко сели.

– Вас, кажется, зовут Аленой? – спросил он спокойно.

– Да, – отвечала Алена, едва справившись с волнением. – Алена Зотова.

– Алена, скажите, вас тут не обижают?

– Нет.

– Вы сыты?

– Да.

– А теперь ответьте мне на главный вопрос: вы девственны?

– Нет, – смутившись, призналась девушка и сильно покраснела.

– А почему? Вы же не венчаны, и не являетесь чей-либо женой. Так?

– Так.

Он встал и прошелся по каменному полу комнаты, надменно глядя на Алену и скрестив руки на груди.

– Так отчего вы утратили свою честь?

– Я полюбила… – Вот как? И так полюбили, что согрешили до свадьбы?

– Да… – Алена понуро опустила голову.

– Я хоть и не священник, однако, на правах вашего хозяина, а стало быть, отца и окормителя своих крепостных, готов вас осудить за этот поступок. Вы не только согрешили против бога и людей, но также вы согрешили против меня, своего господина. Разве вы не моя рабыня?

– Ваша.

– А раз моя, так отчего вы решили самое дорогое, что есть у девушки, отдать не своему хозяину, а безродному мужику?

– Евгений… он… он хороший. Он добрый. Он любит меня!

– Это – неубедительное оправдание, – нахмурился барин.

Алена пожала плечами, стараясь не смотреть в глаза Михайлову.

– Снимите с нее рубашку, – приказал он.

Анна подлетела к девушке и рывком заставила ее поднять руки и скинуть рубаху. Рыжие волосы Алены рассыпались по голым грудям, бедрам и круглому животу. От стыда девушка зажмурила глаза. Она инстинктивно прикрыла руками рыжий огонек голого лобка и белоснежные, словно сметана, груди. Сзади к ней подошла Анна. Она убрала густые