Михайловская дева - Лана Ланитова

Маша покраснела.

– Угадала, – Анна насмешливо вскинула голову.

– Анна Ивановна, у меня кроме баранок ничего нет к чаю. И вообще – приходите лучше, когда тётя будет дома.

Маша соскочила со стула. Но женщина оказалась ловчее – она обежала вокруг стола и острыми ногтями крепко вцепилась в девичью руку.

– Сиди. Успеешь набегаться, сорока! Слушай меня. Будешь умницей, барин пожалует тебе денег кучу. Заживете с теткой, как барыни. Шелков даст, ситцев, конфет мешок, дом новый отстроит. Чего ни пожелаешь – все получишь. Соглашайся, дурочка, добром. Пойдешь к нему на свидание – все получишь, а не пойдешь, худо тебе будет, и тетке твоей. Мой хозяин привык своего добиваться.

Маша с трудом вырвала руку и отбежала в сторону.

– Уходите! Уходите сами и передайте своему барину, что я – вольная! И никогда его не стану. У меня жених есть, Андрей. И у нас осенью свадьба!

– Ну-ну! Я-то уйду. Только и цыплят по осени считают. Ох, и далеко до осени. И жених твой далеко, а Роман Алексеевич – рядом. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.

Она еще раз злобно оглядела Машу с головы до ног, усмехнулась, взяла небрежно плащ и вышла из дому.

Маша осталась сидеть на лавке. До самого вечера она тряслась от страху.

Вечером она все рассказала тетушке.

Та с тревогой восприняла новости и все подробно расспросила. Ольга Григорьевна медленно встала и пошла к кровати. Не разбирая постель, тетка склонилась к подушкам. Взгляд бедной женщины будто застыл.

– Тё-ё-тя! Ну, тё-ё-тя! Ну, не молчи.

– Горе нам, Машенька. Чует мое сердце… Эх, пережить бы лето, да успеть тебя замуж выдать. Глядишь бы, удалось от супостата отвязаться. Но, видно, опоздали мы.

– Тетя, но только две недельки-то всего… И Андрюша приедет.

– Когда враг у ворот, счет на часы идет. Господи, спаси, сохрани и помилуй нас, грешных. Дай бог, чтобы и вправду твой Андрюша скорее приехал.

Тетка пошла к образам, упала на колени, и истово молилась вплоть до зари. Но бог не услышал ее молитв.

Два дня прошли спокойно. Ольга Григорьевна и Маша жили своей привычной жизнью: тётка ходила на работу, на кухню к барину. Маша оставалась на хозяйстве.

На третий день тетка пришла домой бледная. Сказала, что с животом полдня промаялась. Есть не стала, только воду пила. К утру совсем не смогла подняться с постели. Когда Маша проснулась, то с удивлением обнаружила, что тетя все еще не встала со своей широкой лавки.

– Тётя Оля, ты почему не встаешь? Ты проспала? Тебя же повариха потеряет.

– Маша, подойди ко мне, – шепотом отозвалась тётя.

Маша махом слетела со своей кровати и едва не ударилась ногой об пол.

– Сиротка моя, худо мне, – спекшимися губами прошептала тетка.

Вместе с отрывистыми фразами с ее губ текла кровавая пена.

– Тётя, господи! Что с тобой? – запричитала, заохала Маша.

– Отравили меня, деточка! Отравили-ии-ии.

– Как же, тетя?

– Кто – не знаю. Вчера за обедом, когда квас пили, кто-то окликнул меня. Я вышла из-за стола и пошла из кухни, посмотреть. Гляжу – нет никого. Я вернулась. Села пить, но квас мне горче показался. Еще тогда предчувствие в душу вошло. А как выпила, подняла глаза, смотрю – рядом Анна стоит, смотрит на меня пытливо. Лицо от ухмылки скособочено. А чего бы ей у нас на кухне делать? Только я встала, гляжу – она кружку мою пустую куда-то умыкнула. Через час уже мне худо стало. С отхожего места полдня не вставала. Живот так крутило – сил нет. Но думала – пронесет. Однако нет, не пронесло. Силы меня оставляют с каждой минутой. Маша, умираю я, – тетка закрыла глаза.

– Тётя Оля! Не умирай! С кем я-то останусь?!

– Прости меня, девочка, не уберегла я тебя… Бе-ре-ги се-бя… Бе-ре… – с этими словами тётка испустила дух.

Похороны прошли уже на следующий день. Маша сидела, словно онемевшая. Ей казалось, что она заснула, и видит кошмарный сон. Приказчик Никифор, сорокалетний худощавый мужик с вечно злым выражением лица, выделил на похороны немного денег, приказал вырыть на погосте могилу, в том самом месте, где была похоронена вся Машенькина семья.

Народу на похоронах было мало – несколько соседок и безногий инвалид Савелий.

Перед похоронами старенький дьяк отпел Ольгу Григорьевну. В грубо обструганном гробу она лежала, словно живая – тонкие, заострившиеся черты тронуло какое-то вселенское умиротворение – будто она узнала наконец тайну своей недолгой и такой тяжкой жизни и короткой, внезапной смерти. И тайна эта принесла ей покой и долгожданное блаженство.

Когда Маша вернулась с деревенского погоста, дверь в их с тёткой избу оказалась взломанной. Маша вбежала в горницу. Всюду царил беспорядок. Но самым главным было иное. У старого кованого сундука был сбит топорищем крепкий замок, всюду валялась желтая от времени щепа. Все нехитрое содержимое, все тёткины припасы – свертки ситца, салоп, две шубы, детское приданое, отцовы рубашки, материно подвенечное платье – все валялось прямо на полу. А под каблуками новых Машиных туфелек, словно кусочки стекла, хрустели карамельки старого ландрина – тёткино сокровище.

Маша присела к сундуку. Руки стали медленно собирать все назад. И только тут ее осенило: в сундуке не было перевязанной стопочки отцовских сбережений и свертка с «Вольной грамотой». Воры украли самое важное – они украли ее свободу.

– Тётя, отчего ты не забрала меня с собой? Сейчас я пойду на погост и останусь там, пока сыра-земля не заберет мою душу.

Она и намеревалась так сделать, только перед этим решила зайти к своей подруге – Аленке Зотовой. Она уже несколько дней не видела Аленку. Отчего-то ее не было даже на похоронах.

В доме Аленки не оказалось. Маша с трудом нашла ее в хлеву. Та сидела на низенькой скамейке, предназначенной для дойки коровы, и тихо плакала.

– Аленушка, что с тобой? – спросила ее Маша.

– Худо мне, Машенька, смерть моя пришла.

– Расскажи ты толком, – трясла ее за руку Маша.

Она не ожидала, что вместо собственного утешения, ей придется утешать подругу.

– Моего Евгения отдали вчера в солдаты. Пришел приказчик и под конвоем увел его. А мы свадьбу осенью играть собирались. А сегодня к моим родителям заявилась Анна Ивановна и велела мне на барщину собираться, в дом к барину служить. Знаю я, какую работу мне там приготовили. И Иринке нашей, малой, вместе со мной сказали собираться. Больше пока никого не взяли. Хорошо, что ты, Машка, вольная. Хоть у тебя счастье с Андреем будет, – Аленка горько заплакала.